Страница 74 из 220
— А почему вы не поладите?
— Это исключено. Совершенно беспринципный человек.
— Всегда был беспринципным?
— Пожалуй, да. Но в школе он был честнее, потому что школа держала его в рамках…
Кособоков по природе своей гениальный организатор, но этот его талант обычно проявлялся в стрессовых ситуациях. Для кропотливой работы он не был создан. Он мог всколыхнуть, добыть, создать что угодно. Он был предприимчив. Кто-то сказал о нем: «Если бы его посадили на электрический стул, он бы не растерялся, нашел бы выход!»
— Настоящий реформаторский ум, — заметил я Ларионову. Он отрезал:
— Сейчас не нужны преобразования. Сейчас идут отделочные работы, даже если они и именуются громко реформой.
— Послушай, ну а старики?
— «Они упадут переспевшею грушею, как только их потрясут», — процитировал Ларионов.
Я слушал. Меня Ларионов сватал к себе в отдел! Он знал о моих симпатиях к Кособокову. Ларионов все знал. Но он, впрочем, как и Кособоков, соблюдал правила игры.
— Невеста на выданье, — сказал обо мне как-то Ларионов.
— Есть у Крылова басня о разборчивой невесте, — бросил Кособоков, смеясь. Они говорили обо мне как о неравном. Как о потенциальной «лошадке». Ларионов гарантировал: «Будешь ходить по кругу. До слепоты. До полной слепоты». Кособоков пытался увлечь: «Скакать во весь опор будешь, аллюр три креста!»
Я сделал выбор: пошел к Кособокову, предупредив, что вряд ли из меня выйдет серая «лошадка». Он это понимал. Не до конца…
Теперь он лежал в гробу. Рядом со мной стояли Ларионов, наш общий недоброжелатель Рискунов Валерий Сидорович и из стариков — Григорьев Николай Матвеевич. Григорьев был багров.
— Хватил лишку, — прошептал мне на ухо Ларионов.
Я вспомнил, с какой внутренней радостью Кособоков говорил, когда кто-то из стариков умирал: «Еще один». И добавлял: «Их вон еще сколько. Орава».
Он сожалел, что их много. Сожалел, что им идут пожизненные ренты. Его угнетала несправедливость: «На кой черт им все эти должности и звания, переиздания и заграничные командировки?» Он, Эдвард, должен жить, получать жирные приварки, ездить в чужие страны, привозить оттуда всякую всячину, наслаждаться искусством — искусство он любил по-настоящему, коллекционировал альбомы и даже подлинники.
Кособоков как-то непонятно лежал в гробу. Неуютно. Наверное, уютных гробов нету. И все же гроб был явно тесен. Узок. И куда подевались его ноги? Горой горбилась грудь, на ней чуть подпухшие короткие пальцы, волосы сухой паклей на лбу: все поблекло и сникло в нем. Ощущение несправедливости судьбы читалось даже на лицах недругов. Впрочем, и недругов-то почти не стало. Григорьев в последние годы относился к нему покровительственно, с Ларионовым он ладил, а Рискунов помогал ему, в расчете на взаимные, услуги.
И мне опять вспомнились слова Кособокова. Давние слова: «Мы чего-то да стоим, пока у нас есть враги».
А теперь у Кособокова не было врагов. Он дожил до этого часа. До часа, когда и его самого не стало. «Нет, судьба немилостиво обошлась со мной, — сказал бы Кособоков, если бы был жив. — Это они должны были умереть. И ты же был на грани смерти. Врал: клиническая смерть. Чепуха. Вот она, настоящая смерть».
И во мне шевельнулась непристойная мысль: «И здесь ты оказался первым».