Страница 197 из 220
Я сроду не ходил через кавказские хребты, море видел, а вот горы просто не приходилось видеть, разве что совсем издалека, а Оксана прямо светилась, когда разговор зашел об этом треклятом хребте, отчего моя готовность довелась сразу до кондиции: конечно же, самое лучшее в мире — это горы, и я пойду с Оксаной хоть на край света, и с Эдвардом, и со Святко, мало ли что было в прошлом, пропади оно все, то дурное, что было в прошлом, да здравствуют мои друзья и Эдвард, и Оксана, и Святко! Тут же был разработан план. Мы все, кроме Эдварда, едем в Нальчик, а оттуда в Терскол, а потом через перевал, а Эдвард ждет нас на берегу Черного моря, возле Сухуми. Я втайне радовался тому, что Эдварда не будет с нами целых три дня и я буду с Оксаной почти наедине. Святко не в счет. И как же прекрасна была в тот вечер Оксана! Точно она прощалась с прошлым и рождался новый человек, чье совершенство теперь, вот тут сию минуту, всех прямо-таки перевернуло, я так думал, всех она с ума свела, и никак не может такая очаровательная женщина не сводить с ума, и мне она сказала такое, что у меня счастливо забилось сердце, она поцеловала меня в щеку, сказав, что этот день многое решил в ее жизни, а что именно решил, я не спросил, потому что был уверен, что самое главное для нее было то, что я рядом. Признаюсь, в этих моих способностях к телячьим восторгам вся моя беда, я потом каюсь, кляну себя, но увы… поздно.
Итак, на следующий день, проснувшись, я вспомнил вечер, все эти ужасные обнимки с Эдвардом, и последние минуты, как я уходил, вспомнил, что я ушел, а Святко с Эдвардом что-то бурно выясняли, и меня сунули в такси, а они остались, и рядом с ними стояла Оксана, и я приметил в ее глазах жесткость, и еще тут же вспомнил, как она говорила, отрывая куски мяса белыми зубами: «Я не травоядное животное, я мясная женщина, хищница», и глаза ее сверкали ведьминским блеском, и никакой бархатистости не было, и не было облика святой Иннесы, не было мягкого огня мусатовских женщин. Вспомнилась и эта затея с походом. Что за глупость?! Я решил давно: никаких отпусков, работать и работать. Макаренко десять лет не брал отпусков. Корчак никогда не покидал детей. Песталоцци жил с ними в одном доме. Сухомлинский летом писал свои книги. Я твердо решил: никуда не еду. Но это решение продержалось в моей душе как раз до той поры, пока я снова не повстречался с Оксаной. Она пришла в летнем наряде. Сказала, что у нее есть два билета, я тут же отрезвел, присел и тихо спросил:
— В Нальчик?
— Глупыш, — засмеялась она. — Билеты в Нальчик берет Святко. А мы сейчас же идем в кино.
Снова стремительно прошел вечер: кино, прогулка по вечернему городу, чай, робкий поцелуй в щеку, и в двенадцатом часу я покидаю ее дом. Обречен. Обречен. И еще раз обречен. И решил про себя: как будет, так и будет. Я самым пошлым образом воспользуюсь этим треклятым отпуском и как дурак буду пешком топать через перевал, а потом буду грести в байдарке с этим дылдой Эдвардом, и прекрасная Оксана будет неволить мою душу, господи, что же нужно этой женщине?! Что Эдвард думает обо мне? Действительно у него с Оксаной давным-давно все закончилось? Он однажды мне сказал:
— Она для меня
отжита.
— Как это? — спросил я.
— Отжита — значит пройдена, отработана.
Я держал тогда в руках стакан томатного сока, и вскипел, и наверняка бы выплеснул в его гнусную физиономию этот красный напиток, но он это почувствовал и рассмеялся:
— Ну давай, плесни в меня эту свою кровавую смесь, на белом фоне она должна смотреться. Ну плесни же, прекрасный карась-идеалист. Я промолчал. Отставил стакан в сторону. А он добавил: — Я знаю, ты к ней, брат, неравнодушен. Берегись этой женщины. Она эгоцентрична и способна на все.
Вспомнился мне и другой рассказ о ней. Был он с ней на каком-то озере, где вода прозрачна, как стекло. И он ее обнаженную бросал с лодки в воду, и это было… Я ненавидел Эдварда. И ее ненавидел. Но опять же до тех пор, пока не встречался с нею. Поразительная штука, я ненавидел ее, когда ее не было рядом, и совсем сходил с ума, когда оставался с нею наедине.
А на следующий день снова муки совести меня стали одолевать. Я сказал Оксане:
— Я не поеду. Не могу я отключиться от детей. Я должен быть с ними. К тому же в клубе назревают какие-то непонятные события.
— Какие еще события?
— В сфере личных отношений.
— Это роман Люды Сосновой и Субботина?
— И это тебе известно?
— Господи, Эдвард знает эту Соснову с пеленок. И сейчас он поддерживает с ними добрые отношения. Ничего там особенного нет. Обычные возрастные истории. Людка, конечно, немножко сумасбродка, да что поделаешь. Во всяком случае, я тебе не советовала бы близко брать к сердцу ее переживания. Им конца и краю не будет.
— Дело не только в ней и в Субботине. Я боюсь расслабиться, боюсь утратить в себе мою главную доминантную ноту…
— Она не расплавится на солнышке и не растворится в морской воде, и поверь, если она есть в тебе… — Оксана коснулась моей головы. — Ты устал. А потом, кому ты будешь нужен, измочаленный и выжатый, как лимон?
И я согласился. И до сих пор жалею об этом. А впрочем…
В пути она вдруг переменилась:
— Пусть наши отношения останутся такими, какими они были раньше.
Я ничего не понял, а она пересела к Святко и всю дорогу болтала только с ним и только с ним, а я сидел один и писал программу клубных занятий. В Терсколе она тоже не сводила глаз со Святко. На мои вопросы отвечала рассеянно. Палатки у нас были двухместные. И она вдруг решила поселиться в моей палатке. Это снова меня озадачило. Я пытался острить. Вышло ужасно:
— Спать вместе — это не значит спать вместе.
— Ты правильно оценил ситуацию, — ответила она.
— Что произошло?
— А что должно было произойти? — спросила она, а потом шепнула: — Спи.
Я сделал вид, что уснул. И нечаянно, будто во сне, положил руку на ее плечо. Она вскинулась:
— Мы же договорились!
Тогда я уснул по-настоящему. А в третьем часу проснулся: нет Оксаны. Потихоньку вышел из палатки. На берегу стояли Святко и Оксана. Ее руки в белом свитере отчетливо выделялись на спине черной куртки Святко. Как сумасшедший я кинулся к палатке. Схватил рюкзак. При свете фонарика побросал в него свои вещи и пулей вышвырнулся в ночную темень.