Страница 162 из 220
Литература, до такой степени потерявшая стыд, чувство ответственности и профессионального долга перед детьми и взрослыми, не осознавшая первостепенного, решающего значения школы и воспитания в судьбах мира и человечества, не взявшая на себя всю полноту ответственности за школу и воспитание, не сможет стать великой, достойной своего времени, не сможет решить главную и единственную свою задачу — делать людей людьми! Не сможет никогда, дорогие мои…
Благодаря усилиям десятков тысяч людей приняты прекрасные документы по реформе школы и воспитания. Они открывают огромные возможности. Но это пока только возможности. Предстоит упорная борьба, тяжкая многолетняя работа. И если писатели, литература наша так и будут по-прежнему стоять в стороне от унылой повседневной школьной действительности, еще долго в ней не наступит благодатных перемен. Тут ведь не только романы и повести нужны или даже выступления в печати. Здесь нужно засучивать рукава и включаться в практическую, организационную работу, в борьбу за прогресс воспитания».
22
И смерть накладывает особые вериги на людей: этого нельзя, того нельзя. Все в соответствии с ритуалом, в соответствии с раскладами человеческих отношений. Я приехал на похороны, чтобы сказать несколько добрых слов в память о Кособокове. Мне не дали слова. Мне сказали:
— Мы тут посоветовались и решили: нецелесообразно вам выступать. Нас неправильно поймут.
Опять эта магическая, ничего не значащая формула. Кто неправильно поймет? Кособоков? Родственники? Сотрудники? Кто? А потом, когда один за другим стали выступать бывшие противники Кособокова, я понял, что смерть Эдварда тоже своего рода трамплин для прыжков, для утверждения своих позиций. Смерть выстраивала новые нюансы в расстановке сил тех, кто еще не умер. Не собирается умирать. Первым держал речь главный противник Эдварда Ларионов. Нет, он не напомнил о том, что связывало долгие годы двух педагогов, его, Ларионова, и Кособокова, но его речь достаточно ясно подтверждала тот факт, что благодаря ему, Ларионову, и таким, как он, Кособоков вышел на те рубежи, которые всегда были значимы, существенны. Каждое слово было продумано, ничего лишнего, никаких векселей даже мертвому, никакой щедрости, да, когда-то был директором школы, практик, ездил за границу и успешно справлялся с заданиями, разрабатывал частные проблемы и, надо сказать, добросовестно разрабатывал. Ларионов держался уверенно, только когда он говорил последние слова: «Прощай, наш дорогой друг» — и так далее, в голосе что-то дрогнуло, но только чуть-чуть, как и положено в таких случаях.
Григорьев сказал, что Кособоков был человеком большой дисциплины. Он, если надо, умел наступать на горло собственной песне. Он умел подавлять ненужные увлечения и делал только то, что отвечало запросам государства, школы. После выступил Рискунов. Ох, как же весомо и важно он раскрывал хрестоматийный образ покойника, который, будучи живым, отличался невероятной исполнительностью, дисциплиной и выдержкой.
Слушая этот ладный хор выступающих, я понял: они так дружно взялись за дело, чтобы не просочилась тут толика каких-либо обвинительных начал: самое главное похоронил в себе Кособоков, не развернулся, не стал по-настоящему государственным человеком! Я гляжу на выступающих: они считают себя государственными мужами. А ведь враги. Скрытые, демагогические враги государства. И никто никогда не посмеет им сказать об этом. И я не посмею. Тут же сгрудятся. Чацким объявят. Милицию вызовут. Сто коробов наплетут, нашепчут: «Не наш человек. Взаперти держать положено таких».
Я думаю: истинный Кособоков, тот, который мог бы принести великую пользу отечеству, был похоронен много лет назад. Они, эти государственные мужи, приложили немало усилий, чтобы ускорить преждевременную кончину, закопать раз и навсегда его останки. Кособоков мог бы обрушиться на этих государственных мужей. Они и чуяли это. Так и норовили прощупать камень за его пазухой. Носил Кособоков камушек. Долго носил, а потом зашвырнул его, чтобы не было и соблазнов разных. И какая же несправедливость! Смерть, говорят, всегда или чаще всего несвоевременна, но здесь чересчур, это, все говорили в толпе: ничего не успел Эдвард. Разве что предать себя…
23
На похоронах не было ни Святко, ни Анохина, ни Рогова, ни Качурина. Я подошел к Оксане и спросил, где же наши общие друзья. Она ответила шепотом:
— Не пришли. Он им тут недавно изрядно насолил.
И этот довод меня подкосил. Покинули. Все покинули. Перед смертью, казалось бы, все должно было отступить. Нет. Какой же общий государственный школьный успех может быть, если даже в смерти все так разобщены? Кто разрушит эту грозовую разобщенность? Кто заронит в души педагогических исследователей великое чувство родственного единения, без которого не может быть нравственного прогресса, прогресса педагогического.
Поразительная штука, этот Святко фанатично верит в самые высокие и светлые социальные идеалы, душу и жизнь готов положить за то, чтобы приблизить их осуществление. Я однажды пошутил: «Послушай, а отдал бы ты жизнь, если бы знал, что только в таком случае твоя методика будет внедрена повсюду?» — «Не задумываясь, — ответил он. Моя методика — это не просто хорошее дидактическое средство, моя методика — это всеобщий метод общения. А производство развитых форм общения, как ты знаешь, Маркс и назвал коммунизмом». И Анохину я задал аналогичный вопрос, и он мне сказал, что его идея всеобщего духовного развития людей средствами искусства — залог настоящего прогресса, и что за эту идею он готов умереть. И когда я Качурину задал такой же вопрос, он, подумав, сказал:
— Я иногда слышу такие слова: «Нет такой идеи, за которую следовало бы отдавать человеческие жизни». Так вот, я убежден: есть такие идеи! Весь ваш так называемый гуманизм может существовать только в одном случае, если научно-технический прогресс обеспечит человечеству мир, кусок хлеба и надлежащие условия для гармонического развития каждого человека.
— Если бы каждый из вас с таким упорством отстаивал не только свои идеи, но и идеи товарищей — выиграло бы общее дело, — сказал я им тогда.
Они возмутились:
— Мы уважаем и ценим опыт каждого, если в нем есть рациональное зерно…
И это было правдой. Их правдой. А меня они не услышали, ибо всецело были поглощены своими проблемами, своими тревогами. Кособоков тогда мне разъяснил: