Страница 154 из 220
Нет, Людмила вела себя по отношению к Субботину, мне так казалось, превосходно, она замолкала, любовалась тем, как он плавает или играет в волейбол, или когда спорит, а спорщиком он был отчаянным. Но все равно, я это понимал, она всем своим существом отгораживалась от него. Это особенно я почувствовал, когда мы еще ехали в поезде. В купе, где была Соснова, подсели два солдатика. Безобидные два паренька. Недавно тоже были десятиклассниками. Мечтают после армии в институты пойти. Все казалось обычным. Но как вскипела наша Людмила: «Прошу вас, выйдите из купе». А когда они вышли, им вслед, при мне: «Неофиты!» Я потом долго думал над этой нелепой сценой. Нет, не как девочка и ученица вскипела она, а как дочь командира воинского подразделения, солдаты которого не смели переступить порог квартиры своего командира. Не тот уровень.
Я еще тогда подумал, откуда у нее такое словечко, «неофит», даже спросил, а она улыбнулась и ответила: «А это мы урлу так зовем, а урла — это разный неотесанный сброд». Я тогда ничего не сказал, когда эти двое солдатиков покидали купе. Больше того, подумал, что ж, может быть, это и правильно, никакого кокетства, никаких лишних легких знакомств, путевых приключений, знайте, мол, Людмила наша живет в нашем здоровом и крепком коллективе, и если будет дружить, то только с нашими мальчиками. А как иначе? Запомнилось мне тогда и то, как Субботин дверью грохнул и ушел в тамбур. Я вышел вслед за ним: «Что с тобой?»
Федя спросил:
«А вы знаете, что такое неофит?»
«Новичок», — ответил я.
«Может быть, и новичок, но наши девчонки этим словом обзывают людей низкого происхождения. Я однажды спросил у них: «А что такое неофит?» Они ответили: «Раб», С тех пор я постоянно думаю о своем неофитстве. Мне и Сталин после этого понятнее стал. Он был неофитом, рабом среди всех этих Троцких, Каменевых. И отомстил им, как раб…»
«Вот это вывод!» — проговорил я, ошеломленный.
Слушая Субботина, я думал и о
своем неофитстве.
Я — социальный, окультуренный неофит. Я в плену своего профессионального идиотизма, своих чрезмерных претензий, своего болезненного самолюбия. Я тянусь к новациям, но напрочь скован старыми догматами. Мне кажется, что я далеко ушел от Кособокова, а на самом деле я — рядом. Если я не преодолею в себе своего рабства, я погибну. А как преодолеть, если ты изначально раб?
Незадолго до смерти Эдвард сказал мне:
— А ты процветаешь.
— Откуда ты это взял?
— Как же, книжка выходит. Говорят о тебе.
— Падение вверх — штука смертельно опасная, — съязвил я. — Это удел избранных.
Теперь я стоял у гроба Кособокова и думал о том, что и ко мне подкрадывается этот смертельный недуг — отравление благополучием, который, может быть, и привел Эдварда к трагическому концу. Он мне говорил как-то: «Не знаю человека, который так бы себе вредил, как ты».
И невдомек было Кособокову, что я радовался этому своему «самовредительству».
17
Никто не поверит, что я едва не прикончил Кособокова там, на берегу Черного моря. На следующий день после ухода Субботина Кособоков пригласил меня на свое, как он выразился, стойбище. Я хоть и отправился к нему в гости, а все равно не мог преодолеть к нему неприязни. Любопытная эта штука — дружба-вражда. Как вспоминаю про все свои беды, так еще больше сосет под ложечкой. Тогда я никак не мог понять, что вовсе все от него все мои беды шли, а от меня самого, но вот вбил себе в голову: он виноват — и баста! А он за мной, как за малым дитем, — чаю в постель принес, не скрою, ужасно приятно было. Просыпаюсь — и глазам своим не верю! Стоит он передо мной. Я перепугался было, но вижу, глаза у него добрые-предобрые. А говорит… Сроду таких слов я от мужика не слышал. И с каждым словом глаза его делаются все грустнее и грустнее:
— Я уже полчаса смотрю на тебя, оторваться, брат, но могу. Чистый ты человек.
Я не понял, что это он про чистоту вдруг, стал переспрашивать, но он махнул рукой.
— Пошли на рынок. Люблю южные рынки, — сказал и зафугасил в угол свои штиблеты. — Пойду в чем мать родила.
Шли мы по песку босиком, потому что рынок был на самом берегу моря. На рынке он покупал фрукты и овощи и мне не давал расплачиваться: «Сегодня ты мой гость». Он ел морковку, обтирая о рубаху.
— Помыть бы.
— От чего мы умрем, никому не известно, — отвечал он, хрумкая морковкой.
Потом мы ели сливы, огурцы, вишни. В руках у нас было по нескольку пакетов, и нам, пожалуй, было очень весело. Повстречались девицы, его знакомые, которые прямо-таки напрашивались в гости на наши фрукты-овощи. Но я был холоден и неприступен. Эдвард присматривался ко мне. А я хорошо помнил его слова: «Вот бы посмотреть на тебя на морском песочке, на бережочке бы посидеть с тобой. Никак не пойму, что ты за человек». — «А на бережочке что — сразу становится все ясным?» — спросил я тогда. «Определенно». И вот мы на бережочке. Я и сейчас думаю: а все же при всех его теневых сторонах он был искренней и чище меня. Потому что то, что тогда со мной произошло, или, точнее, что могло произойти, было совершенно необычным по своей сути. Я и до сих пор не могу понять, что же это было: игра или фантасмагория, замешенная на моем болезненном воображении. Я, конечно же, склоняюсь к тому, что это была игра: не поднял бы я на него руку, но все же и в этой игре мелькали такие зловещие тени, что при надлежащих обстоятельствах они запросто могли бы обратиться в грозовые тучи. И дело не в том, что я тогда его не ударил, а в том, что во мне, в этом я готов поклясться, сидела глухая и непримиримая ненависть к нему. И я с этой ненавистью ничего не мог поделать. Она временами стихала, а временами вспыхивала во мне и разрасталась в бурю. И тогда эта вспышка дала о себе знать, а дело было вот так.
Я уже говорил, что Эдвард особо относился к своим мужским достоинствам. Считал себя сильным, смелым, выносливым. Сто восемьдесят семь росту, девяносто два вес, плечи — косая сажень, ноги длинные, крепкие, талия тонкая — весь как из бронзы отлит. Отлит не каким-нибудь халтурщиком — мастером!
— А не сплавать ли нам вон туда, ближе к турецкому берегу?.. Как ты?
— Идет, — сказал я. — Если только пороху у тебя хватит.
Он смерил взглядом меня, рядом с ним я — коротышка, и рассмеялся.