Страница 149 из 220
И я тогда понял: вот в чем разгадка кособоковщины: биологическое, это жадное, потребительское, агрессивно-хватательное властвует над социальным, подминает под себя культуру, идеалы, ценности. Отсюда и стадный коллективизм. Коллективизм без учета индивидуальности. Коллективизм, формирующий потребительские наклонности. Коллективизм, не способный противостоять злу или наполнить педагогический метод высоким самоотречением, чистым дыханием и святым побуждением к добрым поступкам.
Дневник Попова 1988 года
«Мы заботились об успехе
метода, о технологии
, мы хотели, чтобы эта технология была совершенна, наполнена игрой, трудом и удовольствием, и мы действительно добились того, что вся технология учебно-воспитательного процесса была крайне эффективна: учение чередовалось с трудом и искусством, физическое развитие было соединено с художественным, а школьное самоуправление с самореализацией — дети быстро и хорошо усваивали различные дисциплины, росли здоровыми и сильными. Но в это же время в их душах шли невидимые нам процессы. Те процессы, которые напрочь изнутри уничтожали все великолепие нашей технологии. Это я почувствовал в развитии судеб моих лучших учеников, особенно Людмилы Сосновой и Феди Субботина».
16
На гражданской панихиде я увидел Людмилу Соснову с матерью. Они стояли рядом с Каспировым. Обе в черном. Людмила так и простояла, закрыв платком рот.
Я вспомнил, как совсем недавно ко мне совершенно даже не разбитый, а раздавленный прибежал Кособоков:
— Кажется, я погиб, брат, — сказал он, тяжело опускаясь на стул. Я стал его успокаивать:
— Нет безвыходных положений. Давай спокойно разберемся. Я готов тебе помочь…
— Да не мне, Людмиле Сосновой помоги. С девчонкой творится что-то невообразимое. Вот-вот тронется. Мать ее с отцом на юг укатили. Попросили, чтобы я позванивал ей. У меня сложные отношения с этой семьей, ты знаешь…
Я не стал допытываться. Позвонил Людмиле. Она обрадовалась моему звонку, хотя тут же в трубку разрыдалась. В этот же день я взял такси и поехал к ней. Весь вечер она говорила, захлебываясь иногда слезами.
— Мать меня никогда не любила. Она любит себя. Ей для престижности нужна еще и дочь. Способная, талантливая и всякое такое. Вы представить себе не можете, как она выкамаривалась, когда приходили гости. А ну, Люда, покажи свои рисунки, а ну сыграй, а ну расскажи. Ей нужно было перед всеми похвастать: «Это я ее всему научила». И я, дура, маленькая была, не понимала, что она меня, знаете, как приправу всюду сует. У нее это в крови. Она даже этого не понимает! Она опять заплакала, и я спросил:
— Чего не понимает?
— Не понимает того, что одеяло-то на себя тянет постоянно, а я нагишом при всех!
— Как это?
— Очень просто. Я где-то вычитала, есть некоторые люди, которые хвалят других только для того, чтобы себя в лучшем свете показать. Кстати, это метод Толстого. Он о себе тоже только плохо говорит, а получается, что все дураки, а только он один мыслящая личность.
— Ты о маме не можешь так говорить, — сказал я, а сам поймал себя на мысли, что она права, и мне захотелось ее послушать. Она будто это поняла:
— Даже тогда, когда ко мне приходили друзья, которые на двадцать лет ее младше, и то она все делала, чтобы перетянуть их на свою сторону, а потом еще и гордилась тем, что с нею весь вечер все хотели разговаривать, танцевать и всякое такое…
И я вспомнил, как ее мать мне рассказывала: «Ну что мне было делать, я из кожи вон лезла, чтобы поднять ее статус в среде сверстников, и говорила с ребятишками, и танцевала с ними, а они ко мне как прилипли, так и отстать не могут». Я ей тогда сказал: «Вы неверно поступаете. Вы даже растлеваете дочь своим излишним вниманием…» — «Я ее очень люблю, — ответила мать. — В ней вижу весь смысл жизни».
Она говорила правду. Так ей казалось, что это было правдой…
— Если бы вы знали, как я ненавидеть стала мать, когда поняла, что она все лжет!
— А что папа?
— А… папа давно на все махнул рукой. У нас мама главный теоретик по семейному воспитанию. Она все книжки про всякое там творчество в воспитании таскает. Сначала по Споку, потом по индийским образцам, теперь у нее новая теория недозированного амаэ…
— Чего-чего? — удивился я.
— У японцев есть такое слово «амаэ», что означает «нежность, прикосновение, искренность, ласка», ну что-то типа дзен, только применимое к детям. Мама говорит, что ребенок в детстве должен получить достаточное количество этого амаэ. Знаете, детей в некоторых странах Востока воспитывают прямо противоположным способом, чем на Западе. То есть до семи лет не только не наказывается ребенок, но и всячески поощряется: делай что хочешь, и за все ты получишь это самое амаэ. Вот мама и практикует свою новую теорию на Алешке. И до того распустила мальчишку, что он уже мне на голову сел. Вчера отцу в суп бросил муху и стал реветь, чтобы отец съел суп вместе с мухой, отец хотел было повысить голос на Алешку, так мать как понесла против него, папа сделал вид, что съел муху, и Алешка успокоился. Вот так. Мать убеждена: главный тезис, который надо проводить в воспитании детей, должен звучать так: «Запрещается запрещать!»
— Но это лозунг каких-то экстремистских молодых людей, а твоя мама…
— Ну что вы! Это же главный девиз перестройки. Сейчас все помешались на свободных инициативах, а мама моя никакая не экстремистка. Она самый лояльный на свете человек. Но ей надо повыпендриваться перед всеми. Вот она и придумывает каждый день что-нибудь новенькое, и собирает вокруг себя всех крэйзи…
— А это еще что такое?
— Это термин. Означает он «сдвиг по фазе». Вот мама и вас считает крэйзи. — Люда улыбнулась.
— Меня? Быть этого не может.
— А вы не волнуйтесь. У мамы на этот счет тоже своя теория. Она говорит, что талантливым людям все простительно, даже быть немножечко сумасшедшим. Она всем ненормальность всякую прощает, кроме своей дочери. Она такая эгоистка, каких свет не видывал. Вы знаете, почему она Алешку родила? Она сказала, что она как женщина не до конца реализовалась! Опять для себя. Понимаете, какая чушь? Рожать, чтобы реализовать свои бабские возможности!