Страница 146 из 220
И вот тут-то происходит обратный процесс. Сталин уже формирует свою «Я-концепцию» с точки зрения тех представлений, которые складываются в народе. Он начинает рассматривать себя с позиций того, как, по его мнению, думают о нем другие. А у других уже сложился образ, наделенный рядом черт. Среди них на первом месте скромность, деловитость, уважительность, верность новому строю, преданность Ленину и революции, решительность, ум, теоретик-практик и практик-теоретик, что не одно и то же! — одним словом, тот идеал руководителя страны, о котором можно было лишь мечтать. И вот постепенно происходит отслоение символа от реальности. Символ, выраженный именем «Сталин», никак не желал, что бы его называли каким-нибудь Кобой или Джугашвили, нет, символы и вне национальностей, и вне приземленных человеческих отношений. Символы начертаны на небе. Символы — штука серьезная! Можно с уверенностью сказать, что Сталин и сам не ожидал, что будет многому учиться у своего самостоятельно живущего символа. Он позволит своему символу жить непогрешимо идеальной жизнью.
Нужны были годы, чтобы в «Я-концепции» появилось сияние, которое зеркально отразилось в головах миллионов: гениальный стратег, непревзойденный зодчий, всемирный светоч. Все это распадалось на такие черты, как — умение предвидеть и предсказать, умение выбирать единственно правильный путь индустриализации любыми средствами. Коллективизация — всеобщая, чтобы один раз решить главную проблему, чтобы больше не возвращаться к этому крестьянству, которое по темноте своей никогда добровольно не признает величие революции, не поймет его великого сияния! Умение беспощадно расправиться с врагами — здесь у него нет друзей, братьев и сестер, отцов и матерей: враг есть враг, и его надо уничтожать! Кое-кто потом, может, и будет болтать, что из личных корыстей он расправился с ними. Чепуха. Только по идейным соображениям. Мешали не потому, что были плохими и коварными людьми, а потому, что недопонимали его, сталинскую стратегию. И конечно же, что-то держали в уме. Он, Сталин, создаст новую жизнь. Создаст не сам, а с единомышленниками. С единомышленниками, освещенными его сиянием».
14
На похоронах я наблюдал за Оксаной. Я, наверное, никогда не пойму этой мечущейся женщины. Это она меня помирила все же с Кособоковым. Она пригласила меня на свой день рождения. Сказала, что будут самые близкие ей люди. Когда я увидел на торжестве Святко, я, по правде сказать, не очень-то обрадовался. Но когда в разгар вечера на пороге появился Эдвард, я чуть не свалился со стула. Но Оксана точно все предвидела. Она обняла меня за плечи. Она сидела рядом со мной. Шепнула: «Будь щедрее его. Умоляю тебя».
Кособоков как ни в чем не бывало подошел ко мне и протянул руку.
— Я, признаться, рад тебя видеть. Больше чем именинницу.
— Нахал, — бросила ему Оксана.
Буквально через полчаса у меня с Эдвардом состоялся краткий разговор. Мы вышли на балкон:
— С тобой я поступил бесчестно, — сказал он, — если ты сможешь меня простить, я буду рад этому.
Я молчал. Мне почему-то было стыдно ему в глаза посмотреть. Но было и очень приятно от его слов. Я предполагал тогда: «Значит, я победил, раз он просит у меня прощение». А потом сомневался: «А вдруг он разыгрывает меня?» Поэтому и спросил, улыбаясь, как мне казалось, снисходительно:
— Зачем этот спектакль?
— Это не спектакль, — ответил он серьезно. — Ты талантливый человек, а талант, как я понял, это не только дар творить, но и стойкость в отстаивании своих идей. Ты очень хорошо твердишь повсюду знаменитые слова Ушинского: «Стоять за истину, чего бы это мне ни стоило: позора, унижения и даже смерти!» Я, может быть, недословно процитировал, но примерно так.
Я глядел на него и чувствовал, что он не лжет. Не прикидывается. Ему нет надобности сейчас меня обманывать. Своим признанием он вышиб у меня почву из-под ног, и я ответил:
— Я сам во всем виноват. При чем здесь ты? Ты поступал в соответствии со своими взглядами.
— Я уж не знаю, как там дело обернется с политикой в нашей стране, но что-то сердце мое неспокойно, чувствую что-то неладное. Потому и тебя хотел подстраховать.
— Чем же подстраховать? Самоотчетом? Доносом партийному бюро?
Кособоков вдруг сник. И мне стало его жалко. Он сказал:
— Может быть, ты и прав. Но все равно прости меня.
— Да, я не сержусь! — заволновался я сразу же. — Главное, чтобы дело не страдало. Помоги мне завершить мою опытную работу. Последний год…
— Обязательно помогу, — говорил Кособоков. Уже в который раз говорил.
— Вот это замечательно, вот это хорошо, ты даже не представляешь, насколько замечательны наши ребята, какие сдвиги в нашем клубе…
Я еще что-то плел в таком духе. И дело было уже не в словах, а в том, что я чувствовал. А чувствовал какой-то добрый прилив сил. Мне хотелось любить и Эдварда, и Святко, и Оксану, и всех, кого я знал в этом мире. Мне хотелось как-то искупить свою вину, потому что я ощущал себя виноватым и перед Эдвардом, и перед Святко, и перед Оксаной. И когда за столом зашел разговор о летнем походе через кавказский хребет, я как-то сразу воспрянул духом, где-то внутри сидела тайная мысль, не случайно Оксана завела речь о походе: что-то необыкновенное сулит мне этот поход.
Я знаю свою эту мгновенную способность увлечься любым интересным делом. И в тот раз все взволновалось в моей душе, хотя на ее донышке что-то вдруг сжалось и шепот оттуда, из моих глубин, пошел предостерегающий; «Не соглашайся, не для тебя все это». Я в это лето собирался с ребятишками и с Некалиным в поход, точнее, мы планировали разбить на берегу Черного моря, близ Сухуми, летний трудовой лагерь. Была твердая договоренность с руководством одного из приморских совхозов. Эдвард и предложил:
— А не встретиться ли нам всем на морском песочке. Я еду в Сухуми 18 июля, а Оксана рвется в горы, в свой любимый Терскол, а оттуда до моря рукой подать…
— А что, это идея, — сказала Оксана, поглядывая на меня. — Мы бы втроем, я, Попов и Святко, числа семнадцатого июля вылетели бы в Нальчик, а двадцатого могли бы перемахнуть через хребет и встретиться в Сухуми.
— Да, но я же с ребятами буду, мне нужно быть с ними… — неуверенно сказал я.
Все зашумели, доказывая, что с ребятами будут Некалин и еще два преподавателя, а руководителю эксперимента можно и позже подъехать. К тому же нужно еще раз собраться вместе и попробовать обсудить многие современные проблемы школы, набросать хотя бы основные позиции новой концепции содержания образования.