Страница 123 из 220
— Именно. Я расскажу тебе об одном крохотном случае. Однажды меня пригласили на собрание, точнее на диспут о Христе. Я пришел на это собрание, которое организовал клуб анархистов. На собрание были приглашены служители церкви, толстовцы, сторонники Федорова и анархокоммунисты. Там были рабочие и красноармейцы, интеллигенты и матросы. Один рабочий, по-видимому, анархист, читал доклад об Евангелии, доказывая, что дева Мария была проституткой, а Христос незаконный сын римского солдата. Аудитория бешено аплодировала, казалось бы, все были довольны, и никто не мог возразить. Создавалось такое впечатление, что докладчик победил, но даже если бы такое случилось, то какова победа?! Я ощущал себя втоптанным в грязь. Было больно от того, что толпа ликовала по поводу этой высказанной элементарной грязи. Они будто не понимали, что состоялось не разоблачение, а саморазоблачение. А затем последовало новое обнажение. Это то, о чем ты до этого говорил по поводу Мережковских и Белых. Полезли на сцену сначала биокосмисты: они вопили, что им чудятся голоса о необходимости спасать землю, и немедленно, что никакого Христа нет и что есть Великий Разум, который объединяет всю мировую культуру и всемирное страдание, поэтому надо выходить на прямую связь с космосом, а следовательно, с Великим Разумом и, таким образом, спасать человечество и больную землю. Нечто подобное несли и дзен-буддисты, федоровцы, йогисты, минималисты и максималисты, одним словом, все, кто был там. И все считали своим долгом бросить камень в мировую духовную культуру, в Христа. И тогда я выступил с мыслями, которые изложил затем вот в этой брошюре. — Бердяев положил на стол брошюру с броским названием «О достоинстве христианства и недостатках христиан». — По мере того, как я говорил, на мою сторону переходили рабочие и служители культа, матросы и красноармейцы, анархисты и коммунисты.
— Ситуация прямо-таки цицероновская, — улыбнулся Каменев.
— Ты не смейся. Заблуждения Катилины бледнеют в сравнении с заблуждениями фанатически настроенной толпы.
— То, что ты именуешь коллективностью, я называю суррогатами. По Марксу, — продолжал Бердяев. Но и прозрение околпаченной толпы возможно. Оно случается лишь тогда, когда каждый становится личностью, когда каждый ощущает свою высокую ответственность перед содеянным, перед будущим. И это прозрение может быть лишь рождено жаром чистого сердца, готовностью пожертвовать собой ради сегодняшних людей. И эту мою готовность почувствовали люди, и потому очнулись, воистину прозрели. И как же изменилась сразу атмосфера аудиторий. Лица человеческие подобрели. Я видел старого рабочего, который плакал, вытирая слезы огромным платком. Я видел матросов, которые прижались друг к дружке и глаза у них горели хорошим мягким огнем, я видел интеллигентов, сбрасывающих с себя мишуру, самоуспокоенность и верхоглядство. И говорил о том, что революция — это прежде всего преобразование душ. Я говорил о том, что если этого преобразования не произойдет, то революция погибнет. Я говорил о том, что нет сейчас вопроса, принимать революцию или нет, она у нас этого не спрашивает, она свершилась, она стала властной хозяйкой нашего времени, и от нас зависит то, какой она будет: доброй или злой, честной или лживой, бескомпромиссной в вопросах нравственности или попирающей правила общежития. Я говорил о той великой стихии, которая вырвалась на просторы, и о той великой, еще спрятанной в душах людей духовной силе, без которой стихия причинит много бед всем нам. Поверь мне, Каменев, я никогда не кривил душой, ты это знаешь, но я видел истинное единение людей, объединенных порывом созидать духовную культуру. Вот этим я и хочу заниматься, если революция в этом заинтересована.
Бердяев закончил. Он, должно быть, не ждал ничего хорошего. Он сознавал лишь: сделал все от него зависящее. Предложил не только себя, предложил больше — душу. Он ждал.
Каменев встал и рассмеялся:
— Хорошо ты говоришь, Николай, у меня даже мурашки по коже прошли. Я знаю, что тебя уж нам не переделать, да и надо ли? Не все в этом мире можно организовывать, что-то и само должно развиваться. А чем больше мы культурных людей привлечем на свою сторону, тем больше шансов будет у нас окончательно победить. Что касается твоей академии, то мы выдадим тебе официальный документ и зарегистрируем твою Вольную Академию Духовной Культуры в Московском Совете рабочих депутатов.
Может быть, потому, что Бердяев был истинным проповедником, может быть, потому, что его всеобъемлющая эрудиция так горячо соединялась с духовной жаждою людей, может быть, потому, что на его лекции, собрания, диспуты, семинары набивалось столько народу (однажды ему даже записку прислали, а не провалится ли пол от того, что много народу!), может быть, от того, что слишком непонятной была для чекистов деятельность этого нестарого и немолодого философа, который неизвестно чем и держит народ, и вроде бы не шалят, не выкрикивают недозволенных лозунгов, а все так накалено, что вот-вот и произойдет нечто — вспышка похлестче тех бомб, которые то и дело взрывались по всему городу, — поэтому им, видимо, и заинтересовались. Этих «может быть» и сам Бердяев не смог бы перечислить, как не смог он точно установить, почему все же его однажды арестовали. Арестовали не просто как гражданина, а как председателя Центра ВАДК.
Допрашивал сам Дзержинский. Был приглашен и Каменев. Присутствовал Менжинский. Допрашивали ночью. Бердяев был готов ко всему, потому и сказал:
— Считаю соответствующим моему достоинству мыслителя и писателя прямо высказать то, что думаю.
— Мы этого и ждем от вас, — сказал Дзержинский.
Не дожидаясь, когда ему будут задавать вопросы, Бердяев оглядел присутствующих. Не уловив ничего предвзятого или недоброжелательного, начал так:
— Надеюсь, что я не в том месте, где устанавливают регламент? Надеюсь, мне, раз я удостоился столь большой чести говорить в столь необычной и высокой аудитории, — Бердяев несколько шутовски показал на действительно высокие своды кабинета Дзержинского, на длиннющий письменный стол, на непривычно яркое освещение — такое впечатление, что из всех углов кабинет подсвечивается юпитерами, — на паркетный хорошо натертый пол, на огромную шкуру белого медведя посредине комнаты, — надеюсь, меня не будут перебивать и заставлять говорить то, что может меня поставить в необходимость совершать неблаговидные, мягко говоря, поступки этического порядка…