Страница 120 из 220
После каждой встречи я думал о том, как похожи эти ребята на Святко, Рогова, Оксану, Майбутнева и Покровкина. Как все в этом мире повторяется. Но кто знает, может быть, наступит час, и из теперешних школьников появятся свои кособоковы, каспировы и Григорьевы? Когда и как происходит это разделение людей на праведных и грешных, на честных и бесчестных? И что надо делать школе, чтобы в жизни было меньше зла и неправды, жестокости и коварства? Я не мог ответить на эти мучительные вопросы. Поэтому и тянуло меня к тем великим мученикам, которые своим жизненным подвигом выстрадали право на истину, обрели ее…
2
Была у меня тайная жизнь, о которой, наверное, не все знал Кособоков. Эта тайная жизнь сводилась к чтению запретных произведений и философских трактатов, которыми была наводнена наша литература в семидесятые годы.
Из философов читаю Бердяева, Флоренского, Булгакова и Федотова. Из писателей больше всего люблю Haбокова и Платонова, столь противоположных, но одинаково великих. Я знал: кое-что читает и Кособоков, но мы никогда подробно не говорили о прочитанном. Соприкосновение наших тайн шло как бы подтекстом. Наготове всегда были оправдательные доводы: мы идеологические работники, и нам надо знать, о чем пишут враждебные элементы. Эти доводы иной раз ловко ввинчивались в наши речи: «Да, известна нам точка зрения Бердяева о смысле творчества, она по-своему любопытна, но мы стоим на сугубо марксистских позициях, впрочем, именно таких марксистских позиций вначале придерживался и Бердяев…»
А потом настал период, когда я совсем прекратил говорить на эти темы. Это случилось году в семьдесят шестом, после того, как однажды некий Чаинов из органов, призванных защищать нашу безопасность, пригласил меня для мирной беседы. О моей беседе с Чаиновым, как я узнал много позднее, был осведомлен Кособоков, но помалкивал: кто знает, может быть, был на этот счет предупрежден, а может, и еще по какой-нибудь более важной причине. И я вел себя предельно сдержанно, когда Кособоков ругался почем зря, понося бюрократов, лихоимцев, бандитов. Мы по-разному были достаточно осторожными и никогда не разделяли открытых выступлений против власти.
Мы оба единодушно осудили Рогова, который, как выразился Кособоков, пошел ва-банк. Рогов заявил на одном из собраний Научного Ведомства:
— Все попытки создать новые методы воспитания — чепуха. Ни новаторы, ни консерваторы не способны, как бы ни пыжились, как бы ни ловчили, обновить педагогику. Если общество насквозь гнилое, то и воспитание будет неизбежно ущербным. Поэтому усилия надо направлять на то, чтобы хоть на йоту изменить социальные процессы.
Рогову не дали говорить. С мест кричали, свистели, стучали. Рогова осудили, заклеймили, обвинили во всех грехах, посоветовали лечиться. Ни я, ни Кособоков не только не сказали в адрес Рогова каких бы то ни было защитительных слов, больше того, мы оба покинули зал, осуждая нашего бывшего товарища:
— Нельзя же так! Он компрометирует нас! — Это Кособоков возмутился. Искоса глянул на меня.
— Хоть бы предупредил как-то, — это я в унисон Кособокову заметил, стараясь смотреть как можно более открыто.
— Надо непременно показать всем, что мы с ним ничего общего не имеем.
— А меня он в последнее время просто раздражал. Появилась какая-то гнусная заносчивость.
— Завышенная самооценка. Возомнил себя пророком.
— Может быть, он в чем-то и прав, но есть же какие-то правила игры… — лепетал я.
Я потом долго размышлял над тем, почему мы оба предали Рогова. Почему отступились от него? Я искал для себя оправдательные аргументы, дескать, не так надо за правду и истину бороться, как Рогов. Надо человечнее быть, мудрее. Эта моя оправдательная ложь приглушала совесть, притупляла гражданские чувства. Выступая якобы против бесовских начал, я выплескивал вместе с водой и ребенка. Смелость и безбоязненное вторжение в жизнь ничем заменить нельзя. Где же та грань, размышлял я, которая отделяет обостренную совесть от отступничества и предательства идеалов борьбы за подлинную и великую справедливость? За ответами на этот вопрос я и обратился к философии, к «белым пятнам» истории. Я погрузился в чтение запретной литературы, в частности, Бердяева, и мне казалось, что я прогрессивный человек, что у меня свой путь постижения истины, но надо уметь ждать. Ждать и работать. Так думал я, пока не встретился на моем пути Чаинов.
Я считал раньше, что в мою личную, я бы не сказал совсем тайную, но глубоко интимную жизнь никто не заглядывает, что тот пласт, который я прячу, никого не интересует. Собственно, во мне, я так предполагал, ничего не было крамольного, а потому и скрывать-то нечего. Это так мне казалось. Точнее, сфабрикованное мною именно для тех лет мое «я», этакое временное полулегальное существо тешилось тем, что живет смелой лояльной жизнью и в рамках этой дозволенной смелости и жестко зафиксированной лояльности делает, что хочет, и даже иногда покрикивает: «А я, знаете, ничего не боюсь. Мне нечего прятать ни от государства, ни от врагов, ни от близких». Я, конечно же, смутно и тогда догадывался, что все это далеко не так. Есть мне и чего бояться, и чего прятать.
Пребывая в мучительном состоянии бесплодных научных поисков, я вдруг ощутил, что вся та педагогика, которую я изучал и преподносил другим, самая настоящая схоластика, где простейшие утверждения типа «труд создал человека» развертываются в тома. Идут баталии и сражения по поводу того, как говорить: «человек создан трудом» или «труд создал человека», и это, поймите, принципиально, потому что труд в одном случае превращается в субъект, а в другом — человек обращается в объект, и по поводу этих открытий — горы исследований, монографий, статей! А с некоторых пор появились ученые, которые стали утверждать, что вовсе не труд, а общение создает человека. И они вступили в борьбу с теми, кто ратовал за трудовую деятельность, добились в этом поединке многого: поснимали некоторых с работы, поисключали из партии, лишили званий, одним словом, потешились. Потом те, которых поистрепали, ожили и пошли в наступление, взяв на вооружение прежнюю, но значительно обновленную концепцию, а именно стали доказывать, что труд воспитывает в двух случаях: когда человек трудится в коллективе и когда человек трудится вне коллектива.
Григорьев и Кособоков стояли, в частности, за «деятельностный подход» — это нелепое словечко «деятельностный» было ими придумано, и они эту свою придумку считали величайшим открытием.