В западне

Ярость обрушивается на меня со всей силы, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не зарычать на него. Хуже всего то, что я знал ответ. Я знаю, что ему становится скучно. Он беспокойный. В нём слишком много энергии, чтобы вот так сидеть взаперти, и он слишком общительный, чтобы разговаривать с таким малым количеством людей. Особенно учитывая, как я его избегаю. Его заводит острое ощущение риска, внимание. Начинаю задаваться вопросом, не поощряю ли я его плохое поведение?

Я подхожу к нему. Схватив за ремни страховочной системы, резко притягиваю к себе. Его глаза расширяются, но он не тянется ко мне. Он даже помнит, что говорить не следует.

Удерживаю наши тела изогнутыми вокруг друг друга, не соприкасаясь, пока расстёгиваю его пряжки, освобождая от пут. Его тепло манит меня, искушает, как этот порочный мальчишка делает всегда. Я отпускаю портупею, и она сползает по его мускулистым бёдрам. Люсьен тяжело сглатывает, и наше смешанное дыхание сбивается на одинаково частые вздохи.

Я ловлю его взгляд, затем сжимаю его бёдра в своих руках, проводя большими пальцами по изгибу его рельефного пояса Адониса. Он дрожит от напряжения, и я наблюдаю, как он борется с потребностью толкнуться в меня.

Скольжу ладонями вниз по его бёдрам, медленно стягивая портупею по пути. Опускаюсь на колени, чтобы спустить её к его стопам, и моя щека касательно задевает его жёстко натянутую ширинку. Его дыхание прерывается.

Мои яйца кажутся тяжёлыми и налитыми, ноющими от мысли об этом восхитительном члене всего в одном касании ткани. Пойманный в ловушку его транса, я похлопываю по его лодыжкам, напоминая ему шагнуть из портупеи. Когда Люсьен это делает, я выпрямляюсь, словно не замечая вырождающейся, порочной потребности, пульсирующей в его венах.

Если он думает, что всё будет так просто, то ошибается.

Убираю страховочную систему на комод, а затем достаю ледяную бутылку воды из скрытого холодильника.

— Пей, — откручиваю крышку.

Люсьен снова смотрит на разложенные предметы с лихорадочным интересом.

— Не хочу пить.

Я щедро выплёскиваю воду ему на голову, и он ахает, бросая на меня оскорблённый взгляд. Капли стекают по его волосам. По щекам. Провожу тыльной стороной пальцев по влажным дорожкам и подношу их к его рту, ощущая, как предвкушение скручивается внизу живота.

— Лизни.

На этот раз он не колеблется. Его горячий, нетерпеливый язык скользит по моей коже, умело проникая между пальцами, а затем втягивает их в рот с такой тщательностью, что мои глаза закатываются, а член покрывается смазкой. Он смотрит на меня с таким жарким намерением, что я знаю: мы оба представляем, каково ощущался бы этот невероятный язык в другом месте. В моём рту. Скользящим вниз по моей шее. Смазывающим мой член.

Нет.

Я не могу воспользоваться им настолько. Не могу позволить себе получить удовольствие. Это единственная постыдная черта, которую я пока ещё не переступил. Это урок — и только им он может быть.

Отдёргиваю руку, и он издаёт тихий разочарованный звук. Шёлковая рубашка ощущается прохладной и мягкой на моей перегретой коже. Я болезненно остро ощущаю каждый вдох, каждый шорох ткани, каждый затуманенный желанием взгляд.

— Пей, — повторяю хриплым голосом.

— Я бы предпочёл пить прямо с тебя.

Эта беспощадная ямочка сияет, как одинокая звезда, на его левой щеке, а вода превратила пряди его волос в тёмное золото. Они липнут к его голове, подобно короне.

Он до неприличия красив.

— Не флиртуй со мной, — огрызаюсь, едва не поддавшись желанию поцеловать его, по-настоящему завладеть им… но чувствую себя худшим из злодеев, когда его ямочка исчезает. Не такую боль я хочу ему причинять.

Это всё равно что погасить солнце.

Я делаю ровный вдох, пытаясь взять себя в руки, затем заправляю прядь волос ему за ухо. Пальцы обводят изгиб его челюсти, а затем мягкую линию бороды.

— Сегодня ты мог погибнуть, — бормочу я. Он прижимается лицом к моей ладони, и мой пульс сбивается. — Поэтому мне нужно, чтобы это намертво отпечаталось в твоей памяти. И мне нужно твоё обещание, что ты больше никогда не будешь так безрассуден.

Люсьен изучает меня, и что-то похожее на изумление приподнимает его брови.

— Я тебя напугал.

Я сжимаю губы. Напугал? Если бы он сегодня погиб, думаю, вскоре я последовал бы за ним.

— Это было глупо, — говорю я.

— Не хотел заставлять тебя волноваться, — он мягко, почти печально улыбается.

Я протягиваю ему воду. На этот раз он пьёт, и по крайней мере одна из тревог, не дававших мне покоя, немного утихает.

— Ты собираешься меня подвесить? — выпаливает Люсьен хриплым голосом.

Я пересекаю комнату, сажусь на шезлонг и небрежно откидываюсь на спинку. Он твёрдый, обит роскошной тканью, с необычными изгибами, позволяющими идеально устроиться на коленях.

— Нет, — приподняв бровь, я бормочу: — Думаю, предпочту, чтобы ты был поближе к земле.

Его улыбка вспыхивает мгновенно. Словно молния. Радость Люсьена заражает меня желанием улыбнуться в ответ.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы этого не сделать.

— Раздевайся.

Усмешка Люсьена становится лукавой. Он не из тех людей, кто склонен к смущению. Да и не должен им быть. Он перекидывает руку через плечо и снимает рубашку одним плавным движением. Его тело поджарое, подтянутое, мускулистое от многих лет тренировок.

Это неприлично.

Он собирается бросить рубашку, но замечает, как я резко хмурюсь.

— Сложи её, — прищуриваюсь я. — Ты научишься, Люсьен, относиться к своим вещам с уважением.

— Не самый сексуальный жест, правда? — уголки его губ дёргаются, но он складывает рубашку.

— Неверно, — мои пальцы скользят по подбородку, пока я наблюдаю за движением его мышц. — Нет ничего сексуальнее уважения.

Люсьен смеётся, опуская руку к пуговице на талии. Его голубые глаза искрятся нежностью, когда он наклоняет голову.

— Как скажешь, Джаспер.

Он расстёгивает пуговицу, и моя кровь отливает вниз так быстро, что я чувствую головокружение.

Люсьен быстро раздевается, аккуратно складывая брюки и трусы, пока не оказывается ослепительно обнажённым передо мной. Его улыбка гаснет, и он смотрит на меня с нервным голодом. Его член прекрасен — крупный, румяный и больно эрегированный. Яркая головка уже влажная, и, пока я смотрю, на ней выступает капля смазки.

Выжигаю этот образ в своей памяти, — я буду использовать его, чтобы выжимать из себя наслаждение ещё очень, очень долго.