В западне

ДЖАСПЕР

— Я его убью за то, что он заставил меня через это пройти, — шиплю я, дёргая манжеты своей шёлковой рубашки на пуговицах. Холодная паника покусывает горло, словно обморожение.

Доминик фыркает рядом, а затем ворчит, когда верёвка проскальзывает у него в руках.

— Осторожнее с этим, — огрызаюсь я резче, чем собирался. Будто он, армейский рейнджер с двенадцатилетним стажем, не знает, как обращаться со страховочным снаряжением.

— Господи, Джаспер, — закатывает он глаза. — Ты можешь расслабиться?

Сейчас? Вряд ли.

Мой взгляд прикован к стройной мускулистой фигуре, устроившейся высоко — слишком высоко — на крошечном уступе отвесной скалы. Конечно, я беспокоюсь и за Бомонта, сидящего рядом с ним, но именно Люсьен хохочет так, словно находится на каком-то ралли монстр-траков и слишком много нахлебался из пивной каски.

Эти двое с поразительной тупостью попытались взобраться на скалу без снаряжения. Когда мы их нашли, они из последних сил цеплялись за каменную стену, а шаткий уступ под ними при каждом движении осыпался облаками пыли и камней.

Нам с Домиником потребовался час, чтобы принести из моего дома страховочные системы и верёвки, и ещё несколько часов, чтобы Доминик поднялся наверх, по пути закрепляя карабины, и передал всё нашим двум друзьям. Я потерял несколько лет жизни, наблюдая, как они втискиваются в снаряжение и готовятся к спуску.

— Сначала спусти Люсьена.

Губы Доминика дёргаются от моего тревожного требования, и я с силой стискиваю зубы, подавляя раздражение. Не вижу здесь ничего смешного. Мне плевать, насколько хорошо они подготовлены: если бы мы их не нашли, даже эти тренированные мышцы вскоре отказали бы, а падение отсюда смертельное.

Доминик качает головой.

— Он в лучшей форме, чем Бо, — сможет держаться часами.

— Уже прошло несколько часов.

Люсьен отрывает одну татуированную руку от скалы и разворачивается, головокружительно повиснув на одних кончиках пальцев другой руки.

— Может, вы двое перестанете сплетничать и уже спустите нас? — кричит он. — Я голодный, и мне холодно.

Хотя я знаю, что теперь он в страховочной системе, внутри всё странно дрожит. Лёгкие сжимает, а ладони потеют на его верёвке.

Похоже, у меня начинается приступ паники.

— Обе руки на скалу, Люсьен. Сейчас же.

Я замечаю вспышку белых зубов и слышу звонкий озорной смех. Он отдаёт мне честь, а затем снова цепляется за выступ.

Вот же наглец. Если бы он был моим, я бы выместил каждую минуту этого стресса на его шкуре.

Но он не мой.

И не может быть.

Игнорируя мои требования, Доминик кричит наверх:

— Бо, на страховке!

Более крупный мужчина поправляет ноги на скале и отклоняется назад.

— Готов.

— Спускаю.

К тому времени, как ботинки Бомонта с хрустом ступают на осенние листья, устилающие лесную землю, небо уже погружается во тьму, а седая скала обведена серебряным лунным светом. Я не свожу глаз с висящего на верёвке и насвистывающего солдата.

Бомонт вращает плечами.

— Напомните мне больше никогда не соглашаться на пари с Лаки. Устраивать гонку было тупой идеей.

— Вы устроили гонку? — мой взгляд резко мечется к нему, а потом обратно к Люсьену. — Во время фри-соло²⁰?

Из всех нелепых, бессмысленных…

Я делаю глубокий вдох, пока мой переполненный адреналином мозг захлёстывают фантазии — фантазии о том, как я заставляю Люсьена встать на колени, об ошейнике на его шее, о том, как слышу его задыхающиеся, сладкие извинения.

— Спусти Люсьена сюда, — протягиваю верёвку, и кривая улыбка Доминика превращается в невыносимую ухмылку, когда он забирает её из моей руки.

— Что-то ты слишком уж беспокоишься о своём пациенте, Джаспер, — хихикает Бо.

— Бывшем пациенте, — сухо поправляю я. На самом деле именно этот непрофессиональный внутренний конфликт из-за Люсьена и стал причиной, по которой я незаметно отошёл от своей роли их военного психолога.

И всё же выпад Бо попадает в цель. Тяжело сглотнув, я отгоняю порочные мысли. Это трудно — с каждым разом, когда они возникают, всё труднее, — но я справляюсь. Я должен быть сильнее этой отвратительной слабости внутри меня. Моя жалкая, истёртая до нитей честь требует этого.

Жаль только, я не знаю, как ему удаётся так быстро лишать меня самообладания.

— На страховке? — весело кричит вниз Люсьен, и мой глаз дёргается.

Как он смеет сейчас веселиться? Как смеет настолько не ценить это великолепное, совершенное тело? Как смеет так беспечно относиться к собственной жизни?

Не дожидаясь подтверждения Доминика, Люсьен резко откидывается назад, раскидывая руки и смеясь, словно под ним нет пятнадцатиметровой пропасти.

В голове становится совершенно пусто. Мысли исчезают напрочь. Пока он падает, мой желудок тоже ухает вниз. Сердце на мгновение останавливается, а затем бешено начинает колотиться вновь. Я вижу, как всё хорошее, чистое и прекрасное в моей жизни разбивается вдребезги.

Доминик матерится, упираясь ногами, мышцы на его предплечьях напрягаются, когда он принимает вес. Несмотря на охватившую меня дикую панику, Люсьен падает совсем недолго. Я судорожно хватаю воздух.

Дом плавно спускает его вниз. Когда Люсьен наконец приземляется, его заливает лунный свет. Роскошные волосы, заплетённые по-викингски, светятся в сиянии звёзд, светлые и перламутровые. Несмотря на злость, при виде него у меня щемит сердце.

Люсьен разглядывает меня, и в этом неспешном оценивающем взгляде сквозит похотливое удовольствие, которое, как он наверняка уверен, ему удаётся скрывать. Мой ответный взгляд ледяной, разъярённый, но у него хватает наглости этого не замечать.

Напряжение внутри меня возрастает ещё на несколько ступеней.

— Ты всё ещё выряжен, — легкомысленно говорит он, его взгляд задерживается на шёлковой рубашке, которая, как я знаю, вызывает у него стояк. — Ты ведь знаешь, что тебе положено одеваться скромнее, когда спасаешь девиц из беды, верно?

Будто у меня было время переодеваться, прежде чем мчаться сюда, чтобы убедиться, что он не свалится насмерть раньше положенного срока.

Язычник.

Ничего не замечая, Люсьен осматривает скалу, а затем подмигивает Бомонту.

— Для протокола: я вообще-то победил.