Страница 97 из 101
Глава 48
Она лежала так уже третий день, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в стену. Молча. В абсолютной, тягостной, тягучей тишине.
Я периодически пыталась с ней заговорить, но безуспешно. Поэтому я просто была рядом. Приносила и уносила еду, на которую она даже не смотрела, предлагала чай или просто пыталась погладить по спине. Но она отвергала любые ласки и заботу. Просто лежала и молчала. Смотреть было невыносимо.
Я радовалась, что детей сестра отправила к маме. Я бы не справилась, если бы рядом с Юлькой сидели и рыдали мои племянники. Хотя я и так не справлялась. Просто не знала, что делать, поэтому в сотый раз разогревала еду, разводила кофе или заваривала чай. И приносила его Юльке, а потом забирала обратно.
За все это время у нас только однажды завязался разговор. Я попыталась ее встряхнуть, ущипнуть, пристыдить:
– Юль, нельзя так. Ты же заживо себя хоронишь. У тебя дети, подумай о них. О нас с мамой подумай, это невыносимо, смотреть на тебя, видеть такой.
– Он вернется. Я точно знаю. Он не мог бросить меня. Не мог.
Она замолчала, а я вышла из комнаты и закрылась в ванной. Включила воду и заплакала, ревела, пока не закончились силы.
***
Юля и Миша были сладкой парочкой. Они дружили с малолетства. Вернее, как: дружили мамы, а им приходилось налаживать контакт лет с трех. Начиналось все с дележки лопаток и машинок в песочнице, а переросло в крепкую подростковую дружбу. Я старше Юльки на семь лет, поэтому их тусовка никогда меня особо не волновала. Малышня она и в Африке малышня. Но они были прямо команда. Вместе хулиганили, вместе приносили домой грамоты.
Лет с четырнадцати в их отношения ворвались новые чувства. Это было видно наверняка, без дополнительной оптики. Любовь. А в восемнадцать они поженились, несмотря на молодость, безденежье и тяжелую обстановку вокруг. После свадьбы Мишка ушел в армию. И она его ждала. Писала письма, моталась к нему. Мы только руками разводили:
– Ну зачем тебе это, ты же молодая, красивая. Вся жизнь – морская гладь. Зачем такие встряски и страсти?
Она отвечала:
– Люблю.
И мы верили.
Когда он вернулся, стали снимать комнату. Мишка поступил в институт МВД, Юлька тоже училась. Понемногу подрабатывали, Миша получал стипендию, ну и родители помогали. А куда было деваться. Любовь ведь?
Потом они встали на ноги. Взяли квартиру в ипотеку, устроились работать. Зажили как нормальные люди, и через три года у них родился сын. Еще через два – дочь.
Они были очень счастливы вместе. Казалось, что счастливее некуда.
***
Я отогнала воспоминания. Сложно было сохранять здравый рассудок – тут и там стояли их фотографии в рамках, повсюду лежали мужские вещи, даже запах с легкостью улавливался ноздрями. Мишкин терпкий запах с древесными нотками.
Была бы моя воля, я бы раскидала все по коробкам и вынесла. Невыносимо жить, когда кругом сплошной ком воспоминаний. Но Юльке было все равно. Она лежала на одном месте и молчала. Даже не плакала. В тишине.
***
Утром меня разбудил сигнал автомобиля, на улице какой-то чудак каждые тридцать секунд жал на клаксон. «Чтоб тебя черти ели!» – подумала я и встала. И застыла.
В квартире что-то изменилось. Запах. Пахло свежим зажаренным хлебом и кофе.
Я залетела в кухню, опасаясь, что меня мучают галлюцинации на нервной почве. Но нет. Юлька стояла у плиты и жарила тосты. Рядом на конфорке дымилась турка. Запах стоял невыносимо вкусный. У меня заурчало в животе.
– Привет. – сказала сестра и улыбнулась. На нее было страшно смотреть. Скелет, обтянутый прозрачной кожей, бледное лицо. Впалые щеки, глаза стеклянные. Тонкие руки и пальцы. Того и гляди сломаются от малейшего прикосновения.
– Привет. Ну, ты как? – спросила я.
– Кофе будешь? Или чай? – она меня не услышала. Или сделала вид.
– Давай кофе.
Я замолчала. Я не знала, что сказать. О чем говорить. Тишина резала на куски мое сердце горячим ножом, но я боялась звука собственного голоса. Одно неосторожное слово – и она опять ляжет калачом. И умрет от горя.
– Погодка сегодня отличная. Слышала, какой-то засранец гудел под окном? Разбудил меня.
– Нет. Я на кухне, тут сковородки, вода. Не слышала.
Она выкладывала тосты, достала яйца, соль, овощи. Налила две чашки кофе. Господи, хоть бы она поела.
И она села и поела. У меня по телу растеклось тепло, то ли от кофе, то ли от надежды: все кончилось, жизнь возвращается.
Мы сидели в тишине. Юля о чем-то думала, а я набивала рот потуже, чтобы лишить себя возможности говорить и иметь на молчание веские причины.
Потом она встала и принялась вытирать со стола.
– Вер, поможешь мне? Хочу убраться и перестановку сделать.
– Конечно! С чего начнем? – пожалуй, я переборщила с энтузиазмом в голосе и слишком поспешно вскочила со стула, но Юля не заметила.
– Надо вычистить квартиру. И убрать Мишины вещи.
– Хорошо, я сейчас сбегаю за коробками.
– Какими коробками?
– Ну, для вещей.
– Мне не нужны коробки. Я хочу просто убрать квартиру, вещи Мишкины валяются повсюду. Беспорядок. Хочу, чтобы, когда он вернется, в доме была чистота.
Я затихла. Мне хотелось ей сказать: «Милая, он не вернется». Но я промолчала. Взяла тряпку для пыли и принялась за уборку.
Уже третий день мы начищали квартиру. Мне казалось, что куда уже чище? Но Юлька была полна энтузиазма. Она перевесила шторы, двигала мебель, полировала старую Мишкину стенку, которая досталась ему в наследство от бабушки. Эстонскую. Гордость семьи.
Каждое утро она вставала и шла в ванную. Красила глаза, румянила щеки. Делала несложную укладку и даже душилась. Юлька улыбалась. А главное, ела. Она начала потихоньку есть, и это мирило меня со всем остальным: с тем, что она ждала его, готовилась к встрече. А вот о детях даже не вспоминала.
Я была в растерянности, чувствовала, что стою на пороге какого-то редкостного дерьма. Но вот что делать – не знала. Зато улыбка и поведение сестры вызывали прилив надежды. Может, обойдется?
Дети очень скучали. Они звонили, хотели поговорить с мамой, услышать ее голос. Но сестра никак не реагировала, и мы решили на нее не давить. Еще неделька, она немного отойдет, и можно будет везти их домой. Они дадут ей заряд жить. Вытащат.
Я зашла в комнату. Юлька уже третий раз натирала хрустальные бокалы в серванте.
– Сестра, протрешь в них дыру скоро!