Страница 95 из 101
– Люблю, когда хрусталь чистый, без пятнышка. Это наши свадебные бокалы. Ох, как я тогда за ними побегала, помнишь? Так хотелось красивых фотографий. А сейчас смотрю на свадебные фотки, а бокалов там и не видно. Без разницы какие они там были, правда? Главное, что мы вместе.
– Юль. Он не вернется. – сказала я, не ожидая от себя такой резкости. Мне хотелось встряхнуть ее хорошенько, ударить, привести в чувства.
– Он не может меня бросить, не может. Я точно знаю. – сказала она с улыбкой на лице и продолжила натирать стекло.
А я тихонько вышла из комнаты. Закрылась в ванной, включила напор воды на полную и завыла. Я знала, что он не вернется. Потому что оттуда, куда он ушел, не возвращаются.
***
Миша пропал. Его отправили в командировку. Юлька переживала, что там, куда он едет – неспокойно. Но он отшучивался, что все под контролем и это почти формальная безопасная поездка. Зато на командировочные можно будет потом с детьми отправиться к морю и есть клубнику лукошками, как они любят. Бесконечными лукошками с сахаром, со сметаной, с хлебом. Не думая ни о том, сколько она стоит, ни о том, что их всех обнесет и накроет коркой прыщей. Отдыхать так, как никогда не отдыхали – бездумно. И она смирилась, поверила. А он пропал.
Юлька забеспокоилась сразу. Обзванивала сослуживцев, пыталась его найти. Ей отвечали: «Не переживайте, все под контролем, просто нет связи». А она звонила и говорила, что чувствует неладное. Через десять дней к ней пришли с его работы и сказали, что Мишка пропал. Но это формально. Нашли его машину, сгоревшую дотла. И следы человеческого присутствия. Так они сказали про Мишу.
Следы. Человеческого присутствия.
Сестра позвонила мне и прошептала в трубку, и я сразу все поняла. По голосу, по тому, что в нем не осталось ничего живого. Один скрежет и шипение, как будто из бутылки выходит воздух. «Он пропал», – так она сказала. Я обзвонила всех близких. Приехала к ней, быстро собрала и отвезла детей к маме. А сама вернулась.
Я знала, что она не сможет без него жить. Никакие дети ее не остановят. Поэтому я осталась, чтобы охранять. Бдить возле кровати и у туалета, если потребуется.
И вот теперь она натирает хрусталь, а я вою в ванной и не знаю, что делать.
Примерно через неделю сестра начала падать духом. Я чувствовала это. Она все также драила квартиру, полировала мебель. Красила глаза и румянила щеки. Выглядела, как фарфоровая кукла. Страшно. Безжизненно.
Мы с мамой решили, что надо возвращать детей. Возможно, они смогут встряхнуть ее. Отвлечь. Перетянуть на себя фокус внимания. И мы не ошиблись.
Когда малышня ворвалась в квартиру с криками: «мама», Юлька словно оттаяла, размякла, растеклась по залу. Прижала их к себе крепко-крепко и впервые за все это время заплакала. Тихо-тихо, но слезы стекали по ее щекам, прокладывая две дорожки, и падали на светлые детские макушки.
На следующий день она ушла в парикмахерскую и там покрасила свои чудесные пшеничные волосы в черный цвет.
Я, когда увидела ее, не поверила глазам. Она стала старше и мрачнее. Цвет волос настолько не подходил ей, что я охнула. А она просто кивнула мне, взяла детей и пошла с ними готовить обед. Они как воробушки крутились возле нее, щебетали, чирикали и смеялись. Она улыбалась пустыми бледными губами, но постоянно трогала их. Прижимала и гладила по головам. Они привыкали к новой маме с вечным трауром в волосах.
С работы ее отпустили. Отправили за свой счет. Мишины коллеги собрали конверт с деньгами помощи. Его принесла странная и неприятная женщина. Она много говорила каких-то высокопарных фраз про Мишу, про его важную работу. А потом выдохнула и произнесла: «Вы еще молодая, точно выйдете замуж, не расстраивайтесь».
Я выхватила у нее конверт и буквально вытолкнула из квартиры. А Юля ничего не услышала и не заметила. Ее слух замер на тех речах, про Мишу. Она стояла и молчала. Долго.
Ситуация сильно осложнялась тем, что специалисты не могли провести какую-то там экспертизу. Машина выгорела дотла и были технические сложности, поэтому Мишка до сих пор числился пропавшим. Нам пообещали всячески помочь, чтобы ускорить процедуру для оформления необходимых бумаг. И мы ждали звонка.
Это самое признание затягивалось и мучило мою сестру. Мучило, потому что ей хотелось верить сердцем. Но мозгом-то она понимала, что шансов никаких. Хоронить пустой гроб она категорически отказалась, как не просили его родители.
Я не находила себе места, потому что знала, скоро ей нужно будет содержать семью, работать, сражаться. А она такая хрупкая, почти прозрачная. И не в себе. Там где-то осталась, в прошлых ласковых днях. Сегодня Юля представляла собой хрустальную оболочку, до краев наполненную горем. Мысли об этом растаскивали меня по частям.
Дни шли, и сестра продолжала существовать. Играть с детьми, готовить им еду. Однажды я проснулась, услышав, как она плачет в ванной. А потом сестра стала плакать каждую ночь. И я верила, что это хороший знак. Слезы помогут вымыть душу, опустошить до конца. И тогда можно будет начать наполнять жизнь сначала. Я поняла, что она справится. Чувствовала. Но все равно тревожилась.
Мне надо было собираться домой. Уже звонили с работы и настойчиво требовали вернуться. Я укладывала вещи, попутно раздавая указания Юльке на правах старшей сестры. Дети безобразничали и дрались, она слушала меня вполуха. Внезапно встала и сказала:
– Мне надо бокалы протереть. Вон, пятнышко – видишь?
– Юль, все в порядке? – я не на шутку испугалась. Сердце стало напирать на ребра, как будто место во мне закончилось.
– Сейчас, я за тряпкой схожу. Протру быстро, а то прямо смотреть больно.
Я села рядом с вещами и закрыла лицо руками. Дети продолжали хулиганить. Сестра натирала хрусталь. А я сидела неподвижно, пока не зазвонил телефон.
Юлька прикрикнула на детей, отложила тряпку с бокалом и взяла трубку.
– Да. – ответила она – Я. Я слушаю.
А потом повисла тишина. Гробовая.
Я подняла лицо и посмотрела на нее.
Юля положила трубку. Взяла бокалы и со всей силы стукнула их друг об друга.
Осколки разлетелись во все стороны. Я вскочила и крикнула детям, чтобы они не подходили к маме и быстрее тащили пылесос.
– Юль, что случилось? Кто звонил?
Сестра достала еще бокал из серванта и бросила его на пол. У меня потемнело в глазах. Потом еще один, еще один. Сервиз с грохотом падал на пол, рассыпаясь в сотни прозрачных льдинок, а сестра была просто невозмутима. Ни тени эмоций на лице. Меня пробрал страх. Я закричала: