Страница 44 из 52
Все начало рушиться. Рассыпаться. И он молчал. Не знал, что сказать. Вика нервничала, уставала. А у него было слишком много работы и мало сил на всякие разборки.
А потом этот дурацкий ковер. И ее прическа. И обед дурацкий. Он так устал, так забегался, что не заметил. Ни ковра. Ни изменений. Забыл, что должны были приехать его родители.
Она даже не рассердилась. Просто вздохнула:
– Я так и знала.
И это его добило.
– Да что ты вообще могла знать?
Он в жизни так много не говорил, как в этот вечер.
Его родители быстренько собрали Алешку и ретировались, оставив их наедине.
Она молчала. И было какое-то странное чувство, что в этом молчании весь кайф. Подтверждение его идиотства. Вся боль семейной жизни – «да, знала я, что этим все и кончится, придурок».
А он орал. Что устал. Что невыносимо. Что он тоже хочет внимания и в принципе никогда не замечал ни новых ковров, ни ее причесок. Потому что это не так важно. И если ей так нужны слова, то пусть хотя бы намекнет, какие. Она молчала.
А потом ушла. Зачем? Он так и не понял. Не понял и то, в чем был не прав.
Единственное, что он осознал, когда за ней захлопнулась дверь: в тишине, без нее, без сына – невыносимо. Невозможно. И сердце щемит. И дышать больно.
Раньше в скандалах он всегда прятал ее обувь. Или паспорт. А потом они целовались и смаковали эти моменты безумия. Раньше он ее удерживал.
А сейчас просто дал ей спокойно уйти. Устал.
Сергей лежал на диване в тишине. Он уже почти дремал, когда сквозь сон услышал звуки в прихожей.
Ключ. Замок.
Он вскочил с дивана и в два прыжка оказался возле входной двери и распахнул ее настежь.
Вика стояла с сумкой и пакетами в руках и с улыбкой на лице.
– Смотри, кого я нашла.
Она выставила вперед руку с сумкой, и там сидел ёж.
Сергей стоял молча, не до конца понимая, что происходит. А потом достал его, ежа из сумки. Аккуратно. Высадил на тот самый новый ковер, из-за которого они поругались. Ёж стоял в нерешительности, а потом сделал лужу прямо на обновке. Почти в центре. Безбожно. Насквозь.
Сергей засмеялся.
– Да, ты прав, так ему и надо, – тихонько сказала Вика. – Проклятый ковер.
– Прости меня, – ответил он.
– Не надо. Это я дура.
Сергей прижал ее крепко.
– Я не имел права тебя отпускать.
Она уткнулась ему в самую грудь. И ответила:
– Это моя вина. Просто когда между нами тишина – слишком много пространства для домыслов. Мне нужно внимание.
Сергей отставил Вику в сторону и внимательно посмотрел ей в глаза. В его сердце зарождалась буря.
– Внимания?
– Да. Нет. Не знаю. Понимаешь, я почему-то стала сомневаться. Ты работаешь, идешь в гору. У тебя все хорошо. Ты впереди планеты всей. Успешный. А я… Я только мама. Вся в слюнях и в детских проблемах. Мне нужно внимание.
Он посмотрел на нее и понял, что она не шутит. Что говорит про свою боль, которая ему совершенно непонятна. Внимание. А то, что он для них делает – не внимание? А что тогда?
Она обнимала его молча, уткнувшись в грудь.
– Внимание – это не всегда поступки. В основном – да. Как этот ёж. Но иногда – это просто слово. Важное. Что я, например, красивая. Или худая. Или важная.
Он посмотрел на нее еще пристальнее. Худая. Да блин, он ее не видел другой. Она – его. А остальное – мелочи. Худая там, толстая, красивая или какая угодно. Его. Родная. И Алешка его. И только его. Никаких там «уйду». Его кровь, его семья. Навсегда.
Он молчал. Не знал, что сказать. Больше всего ему хотелось перевернуть ее вверх головой и потрясти хорошенько, чтобы вся эта «женская фигня» выскочила из нее раз и навсегда и перестала отравлять им жизнь. Но она стояла перед ним такая ранимая. Такая раненная. С сумками. И ежом. В ожидании слов. Не поступков. Ей нужна была цепочка букв.
– Ты самая красивая. И самая худая. Худее только шнурок от моего кроссовка, – он погладил ее по позвоночнику. От затылка до копчика – одним легким движением.
– Да ты мастер комплиментов, – улыбнулась она.
И он улыбнулся:
– А то. Я такой. Ловелас.
Она засмеялась. А потом зашмыгала, вспомнив своего 21-летнего ловеласа в больнице после операции. И сердце раздулось во всю грудную клетку от того, каким он был и каким стал. От любви.
Они стояли молча в коридоре, уткнувшись друг в друга. Он понимал, что чуть не потерял ее. Она понимала, что все могло закончиться вот так. А сказать было нечего. Не было слов, которые смогли бы описать глубину этого страха и чувств.
Она умела выражать все эмоции словами, но ей не хотелось одной, в одни ворота. Хотелось взаимности. Он не умел. Никогда. Говорить о своей любви. Сергей все делал молча.
Они стояли в коридоре. Еж зашевелился, фырчал. Она обнимала мужа за шею и плакала. И он. Заплакал.
Говорят, мужчины не плачут. Знаете, кто это говорит? Придурки, которые почему-то когда-то решили, что их отливают из железа. Мужчин.
Что они рождаются сильными металлическими конструкциями, которые могут все – огонь, воду, любые передряги.
Могут. Правда. И любить могут. Единственное, что сложно – это сказать. Признаться в своей слабости. В любви. Уж лучше пусть руку оторвет. Или голову на худой край. Потому что это – поступок. Потерять голову от любви. А слова – это так. Звон изо рта. Не больше.
Вика, прижавшись крепко к мужу, смотрела на ковер. И на ежа. Еще 30 минут назад она сидела с сумками у подъезда и не знала, куда идти, когда услышала шорох в кустах. Почему-то сразу поняла, что это ёж, а когда увидела комок иголок, воспоминания целиком захватили ее. Сергей, ёж в ведре, покупка рыбок, свадьба, беременность, рождение Алешеньки. И тишина. Та самая тишина, которая образовалась с первых дней между ними. Уютная, ласковая, комфортная.
Он всегда молчал. Не кричал о любви. Не припадал на одно колено. И предложение не делал стоя на белой лошади с кинжалом в зубах.
Он принес ежа в ведре. Помог купить рыбок. А потом работал как проклятый, чтобы подарить им этот мир.
Вот, что поняла Вика, когда увидела маленький комочек иголок в кустах.
И ей стало страшно. Как никогда раньше.
Она хотела уйти, чтобы он понял, каково это – жить без них. Единственное, о чем она не подумала – это то, что ей самой без него – смерть. Тоска. Невыносимо. Без него.
Она схватила ежа и рванула домой.
Когда Сергей заплакал, у нее защемило в груди. Потому что она подумала об их сыне. И о том, что мужчины, мать ее, тоже плачут. Плачут. И любят. Только как-то совсем по-другому.