Страница 40 из 103
Она поискала записку или открытку, было интересно, кто ее так балует. Она не привыкла к таким дарам. И цветы предпочитала на картинках, а не в вазах или горшках. Но эти были прекрасны настолько, что Алена залюбовалась.
Нашла конверт.
Открыла. Прочитала.
«С любовью, Павел»
Она посмотрела на цветы и тяжко вздохнула, а потом прошептала: «Ну, они же ни в чем не виноваты?». Взяла большую банку, вазы у нее не было, и поставила цветы в воду.
Алена была не из тех, кто швыряет букеты в лицо обидчикам, кто выбрасывает вещи с балкона на клумбу. Клумба ведь тоже не виновата? Алена умела ценить вещи. И беречь цветы. Они не имели к Павлу никакого отношения, несмотря на то что были куплены на его деньги. Такие вопросы ее не волновали.
Банка с букетом перекочевала на стол, а Алена уселась за компьютер. Рабочий настрой был полностью сбит.
Ей совсем не нравилось, что бывший муж решил ее возвращать.
Ей абсолютно не нравилось, что он прислал ей такие чудесные цветы.
И ей было очень грустно от того, что цветы прислал не Денис.
И она не знала, что ей делать дальше.
Мама всегда говорила ей, что не стоит заводить любовные романы на работе. Что это самое худшее из того, что только можно придумать. Крест на карьере. Или на самой любви. Никаких перспектив, а только сплошные проблемы.
А еще ей мама говорила, что Павел – отличный муж. И он ее никогда не обидит.
Мама вообще много всего ей говорила.
Но была ли она права?
Алена уставилась на экран ноутбука. Три раза перечитала последние три строчки своей рукописи, а потом усердно застучала по клавиатуре. Любовь любовью, но сроки беспощадно обжигали пятки.
Глава 18
Когда Петя вернулся, Аня с дедом сделались совсем родными. Они пили по вечерам чай, вели интересные беседы. Иногда неспешно прогуливались во дворе, иногда вместе смотрели телевизор или играли в карты. Им было комфортно вместе, хоть дед раньше никогда не отличался мягким характером или какой-то особой дружелюбностью. Когда-то он держал в страхе весь двор и его реально боялись. За каждую брошенную не туда бумажку он мог снять три шкуры. За любой промах – отчитать так, что мало не показалось бы никому! Самого Петю он держал в ежовых рукавицах, а когда тот ходил на свидания или танцы, дед встречал его у остановки. С топором. Это было сильное зрелище. Но и время было отчаянное, страшное время. С Аней дед был другим.
Эта девушка была особенной. С самого начала она походила на его жену, его Шурочку. От нее исходило такое же тепло и доброта, любовь к жизни.
Дед знал, что старость пугает молодых. Она отворачивает. Раздражает. Многие смотрят на старость свысока или мимоходом, потому что страшно, что когда-то наступит этот момент беспомощности. Он все это знал, понимал и не обижался. Сам когда-то был таким. Привык. От него давно остались одни уже воспоминания. Он похудел, скукожился, сжался весь под напором прожитых лет. Глаза почти не видели, ноги ходили плохо, в руках уже не было той силы, чтобы топор в руках носить. Да что там – почти никакой силы не было. Только ум оставался светлым. За это он благодарил небеса и внука, который постоянно вел с ним беседы, читал книги или новости из газеты, рассказывал о том, что происходит в мире.
Аня ему понравилась сразу. Она смотрела на него с теплом. И работу свою делала не ради денег. Его раздражало это в молодых, что они во всем ищут выгоду. Что деньги – которые средство для достижения цели – становятся самой целью. Они не понимали, молодые, что принимая такую установку, заключают себя в колесо. Вечный бег. Погоню. Цикл. А все главное проходит мимо.
Дед боялся, что его внук тоже зациклился. На нем, на работе. Закольцевался. И от этих мыслей он впадал в отчаяние. Ну не должен молодой мужчина посвящать свою жизнь другому. Старику. Он должен жить.
Другое дело – Аня. В ней было столько энергии, несмотря на трудности и обстоятельства. Она любила жизнь. Саму ее суть. Жизнь в жизни. И не боялась трудностей или его старости. Не пряталась от нее. Не смотрела свысока. А принимала как что-то естественное и правильное, с уважением. Он не знал, как это объяснить, но знал, что эта девочка особенная. Своя.
Его Шура была такой же. Даже когда потеряла ребенка. Даже когда было сложно с Петей, и она горько плакала от тягостного бессилия, всегда ее утро начиналось с накручивания ровных локонов на бигуди из кастрюльки. Никогда она не выглядела несчастной или неухоженной. Даже когда умирала. Когда болезнь точила ее плоть, выжимала все жизненные соки, она красила волосы у соседки за 100 рублей, делала начес на голове и брызгала на него лаком и обязательно мазала губы помадой. На трельяже так и остались несколько тюбиков. На память о ней. Рука не поднималась убрать.
Его Шурочка проворно лепила пельмени и напевала любимые песни. Когда он ворчал на нее – а он ворчал постоянно, такой уж дурной характер у него был – она просто лучисто улыбалась. И просила его что-нибудь съесть. Ей всегда казалось, что ворчание и голод у него взаимосвязаны. Она была легкой, его Шурочка, даже когда умирала, она любила жизнь. До последнего дня.
Воспоминания навалились на деда, и он загрустил. Он очень по ней скучал, по своей жене. Десять лет прошло, как она ушла, а казалось – целая жизнь. Когда в их жизни появилась Аня, он четко почувствовал, что надо действовать. Надо. Решительно. Действовать.
Дед не понимал, почему Петя смотрит на нее сквозным взглядом. Почему не понимает, что Аню надо брать немедленно. Завоевывать, пока она вот тут стоит и лепит пельмени или жарит вкуснейшие котлеты. Да даже из-за котлет. Брать. Пока не поздно, пока никто другой не подхватил.
Дед был раздосадован поведением внука. Его близорукостью. Но он не привык сдаваться.
Когда Петя вернулся из командировки, все было продумано до мелочей. В прошлом дед был сапером, после войны он прошел всю Европу. И что он точно умел – это действовать ювелирно. И выжидать.
Поэтому, когда вернулся Петя, когда Анечка накрыла на стол, когда она собралась уходить, оставив мужчин одних, дед схватился за сердце и сполз по стенке. И вышло все взаправду. Потому что правдой и оказалось. Он действительно сильно перенервничал.
***