Страница 30 из 125
А он уже успел подумать, что нуна так и не заговорит об этом. И что ему сделать? Извиниться? Но в каком-то смысле он считал, что поступил правильно: принцесса Сонгусыля должна находиться во дворце, в целости и сохранности, а не гоняться за опасными существами, будь то нечисть или люди.
Он не нашел более подходящих слов, кроме как:
– М.
Нуна изогнула брови, и теперь они напоминали два ровных месяца, застывших на прекрасном небосводе ее лица. Сюаньму не знал, откуда подобные сравнения вообще приходили в его голову: возможно, вспоминал стихи известных поэтов Цзяожи, которые успел прочитать во время обучения.
А нуна в этот момент спросила:
– То есть ты признаешь свою вину, Рури?
Он взглянул в ее переливающиеся в свете уличных фонарей янтарные глаза и ответил:
– Этот монах лишь желает безопасности для нуны.
Она слегка приоткрыла губы, но не издала ни звука, а молча посмотрела на него, на лице ее застыло легкое удивление. Сюаньму тоже ничего не говорил и даже начинал подумывать, что ляпнул лишнего, мало ли, обидел эту непредсказуемую принцессу.
К счастью, положение спас хозяин чайной, который явился к ним с подносом в руках и лично расставил приборы на их деревянном столе. Сюаньму заметил небольшие мозоли на его ладонях, но затем переключил внимание на напитки, над которыми поднимались клубы пара. Оба чая имели желтовато-зеленый оттенок и издавали насыщенный аромат, в одной из пиал находился цветок, ярко-малиновые лепестки которого распускались от центра и заполняли сосуд. Перед глазами Сюаньму на миг мелькнул желтый с голубым – такая же вспышка воспоминаний, как когда он на корабле любовался океаном, что манил путника в свою пучину, или в резиденции генерала. Он раньше видел подобный цветок, но когда и где?
Нуна нарушила ход его мыслей и вернула в реальность:
– Небесная хризантема подошла бы лучше, но что имеем.
По неясным Сюаньму причинам и это название показалось знакомым, но он не помнил, чтобы шифу вообще знакомил его с цветами.
– О, я лет двадцать их не видел уже. – Хозяин чайной улыбнулся с сожалением. – С тех пор, как пала Чхончхо.
Оба слога он произнес с сильным придыханием, однако от этого понятнее не стало. Сидевшие поблизости люди затихли, переглянулись и встревоженно посмотрели на хозяина, после чего зашептались и опустили головы.
Сюаньму заметил, как нуна нахмурилась и пробормотала себе под нос:
– Тигуса вечна.
Хозяин ее не услышал, зато эти слова донеслись до монаха. И вновь Тигуса, о которой говорил каппа на корабле: что же это за место такое, одновременно незнакомое и родное?
Нуна аккуратно взяла пиалу обеими руками, подула и сделала глоток.
– Ай!
Жидкость все равно оказалась горячей.
Сюаньму задумался, сказать ли «осторожнее», даже приоткрыл рот, но в итоге промолчал. Он тоже подвинул к себе пиалу с цветком и подул, однако пить не спешил. Наблюдая за поднимающимися в воздух облачками пара, он наконец-то поднес ее к губам вплотную и сделал маленький глоток.
Сегодня он осознал одну вещь: этот монах никогда не любил травяной чай и впредь будет брать цветочный.
В свете бумажных фонарей, подобных маленьким солнцам, темнота не могла накрыть Сонбак полностью, лишь отдельные улочки. Чем позднее становилось, тем сильнее утихало оживление, перестали звучать музыкальные инструменты, люди расходились по домам и ложились спать. Сюаньму решил проводить нуну до дворца, несмотря на количество ее слуг. По неведомым причинам он понимал, что не сможет спать спокойно, если не будет уверен в ее безопасности.
Большую часть пути они прошли в тишине, как и в лесу. Сюаньму был ужасным собеседником – никогда не мог поддержать разговор и нормально что-то ответить. Наверное, из него получился бы хороший слушатель, во всяком случае, он внимал словам шифу, к которому питал глубокое уважение, и не спешил уходить. Только речь шифу была пропитана вековой мудростью, в то время как нуна говорила о чем-то обыденном: о жизни во дворце, о том, как ее насильно удерживали и не давали выйти погулять, даже по нужде она ходила под присмотром. Пусть она жаловалась из-за таких мелочей, Сюаньму вовсе не хотел, чтобы нуна замолкала хоть на миг. Он хотел слушать ее голос – приятный, нежный, с нотками веселости – и ее заразительный смех.
Когда длинные каменные ступени, ведущие во дворец, оказались у их ног, нуна вдруг остановилась и посмотрела в его лицо. Вдоль дворцовых стен тоже развесили фонари с колосками, поэтому они прекрасно видели друг друга.
– Рури, что ты знаешь о луне в праздник урожая?
Оторвавшись от взгляда янтарных глаз, Сюаньму приподнял голову к усеянному звездами небу и нашел почти идеальный круглый диск. Не понимая, таился ли в словах нуны скрытый смысл, он предположил:
– Завтра она будет полной?
Нуна кивнула и добавила:
– Завтра я хочу полюбоваться луной вместе с тобой.
Не давая возможности возразить, она вскочила на лестницу и пропрыгала пару ступеней, заставляя слуг и стражников следовать за собой – подобно теням, те держались на расстоянии и никогда не отставали. Нуна на мгновение обернулась, помахала и устремилась дальше.
Сюаньму не успевал реагировать. Когда она уже пробежала большую часть пути, он вытянул ладонь и тоже помахал в ответ, но никто уже не смотрел. Он по привычке сложил руки за спину и двинулся в сторону постоялого двора.
На следующее утро Сюаньму проснулся от суеты за стенами. Разместившиеся здесь воины не только звенели элементами металлических доспехов поверх своих одежд, которые не захотели снимать, чтобы покрасоваться, но и активно обсуждали недавние события Сонбака, в частности говорили про жестокое чудовище, убившее невинных женщин. Однако в их речах его называли нечистью, а не человеком. Сюаньму не спешил поправлять, понимая их страх: люди боялись, что подобные злодеяния мог сотворить один из них, а не какой-нибудь яогуай или мстительный дух.
За пределами постоялого двора также началось оживление, более шумное и активное, чем прошлым днем.
В горле Сюаньму немного першило, он прокашлялся, оделся после сна и накинул на плечи тонкий доупэн
[43]
[Доупэн (кит. 斗篷) – плащ, накидка.]
с капюшоном, но голову оставил непокрытой. Для зимы такой бы не сгодился – понадобилась бы меховая подкладка, но осенью в Цзяожи носили именно его.
Только он собрался покинуть свою комнату, как в двери постучался хозяин постоялого двора:
– Уважаемый монах, вы не пойдете слушать приговор?