Янтарь и Лазурит

За спиной раздавался гул голосов, которых как будто стало больше, но Кохаку не пыталась разобрать суть болтовни. Вместо этого уложила голову Мамору себе на колени и погладила в надежде, что он сейчас очнется. Маленькие огоньки звезд и яркий месяц луны сияли на небе и освещали поле битвы – туман, скрывавший остров от чужих глаз два десятка лет, рассеялся. Без погибших не обошлось: окровавленные трупы перемешались с грудой костей от скелетов, выжившие помогали раненым и переносили их в более безопасное место.

– Нуна, – позвал Сюаньму с застывшим удивлением в глазах, – смотри.

Она обернулась.

Разбросанные на земле камни меняли форму и увеличивались, вскоре перед ними предстали лисы и драконы, некогда населявшие Тигусу.

Верховная лиса не дала им умереть.

Взгляд Кохаку забегал из стороны в сторону в поисках знакомых лиц. Она узнала Тэнрана, старшего брата Рури, который остался в своем пятилетнем теле и ничуть не изменился, и некоторых соучеников: те с удивлением смотрели друг на друга и вздрагивали при виде раненых людей. Самые старшие бросились на помощь к остальным без лишних вопросов.

Лиц родителей нигде не было видно, как и самой верховной лисы.

Некоторые обратили внимание на Кохаку и Сюаньму. На коленях лисы с белым мехом лежал черный лис, за ее спиной стоял золотой дракон с каса-обакэ в лапах, а возле ног светился треснувший гохэй. Завороженные, они приблизились и опустились в поклоне.

– Верховная лиса! – приветствовали ее ожившие лисы и драконы.

– Вы ошиблись, – трепетно пролепетала она, рассматривая знакомые лица, в то время как слезы текли по щекам. – Я просто Кохаку. Давно… не виделись.

Сюаньму положил хвост ей на плечо, погладил кончиком, успокаивая, а ее руку вдруг накрыла ладонь Мамору. Кохаку вздрогнула, взглянула на него – тот закашлялся, медленно приподнялся и тоже опустился в поклоне.

– Верховная лиса.

– Ты так выросла, Кохаку, – произнесла треххвостая рыжая лиса – близкая подруга ее матери. Она все еще оглядывалась в поисках родителей, но нигде не замечала их лиц.

Кохаку и Сюаньму рвались помогать остальным – у них еще оставались силы после битвы, они могли переносить пострадавших и обрабатывать их раны. Но взрослые решительно прогнали их отдыхать.

Некоторое время Кохаку посидела с несчастной Хеджин, оставшейся без руки, и евнухом Квоном, но первая вскоре задремала, а евнух остался заботиться о ней.

Чуньли, Дунси и Тяньинь принесли с корабля мешки с лекарственными травами и тоже нашли себе дело. Сюаньму принял человеческую форму и переоделся, после чего все-таки настоял присоединиться к ним как монах из Цзяожи, и на некоторое время Кохаку осталась одна. Цвет меха вернулся к родному каштановому, теперь можно было не скрывать лисьи уши и хвост.

Солнце, давно не проникавшее на Тигусу, впервые за двадцать лет поднимется над разрушенным островом, заваленным трупами и костями. Они отстроят дома и храмы заново, деревья зацветут, вернутся птицы и другая живность. Пусть на это уйдет время, но они поднимут Тигусу из пепла и вернут ей былое величие.

Кохаку, сбросив неудобную обувь и ступая босыми ногами, поднялась на склон, где часто лежала в детстве, и свесила ноги; отсюда открывался прекрасный вид на море. Сбоку на якоре стояли корабли: один – гигантский, из Сонгусыля, и второй – маленький, принадлежавший монахам. Некоторое время она так и сидела, покачивая ногами, затем откинулась назад и улеглась на сухую, холодную землю, положила под голову руки. Здесь давно не росла трава.

Из-под ткани порванного и испачканного темно-синего халата, подаренного монахами, она достала два фурина и поднесла к лицу, вертя перед собой и внимательно рассматривая. Небо украшали нежные розовые разводы – скоро придет рассвет.

Один из колокольчиков был выплавлен из металла в форме лисьей головы и хвоста, к нему крепился лист с неаккуратно нарисованными лисой и драконом, чьи носы почти соприкасались. Кохаку и Рури. Она перевела взгляд на второй: на помятом листе, привязанном красной веревочкой к разбитому стеклянному фурину, были нарисованы черная и белая лиса с гохэем. Мамору и верховная лиса? Ею необязательно была Кохаку, возможно, кто-то из его прошлого, кого она даже не встречала. Желтый листик гинкго почти стерся, и Кохаку вздохнула с сожалением: эти деревья больше не росли на Тигусе. Ни они, ни какие-либо другие. Оставалось только надеяться, что корни не прогорели целиком и еще могли вновь вырваться из покрытой пеплом земли.

Краем уха Кохаку услышала чьи-то шаги, но не обернулась, только положила руку с колокольчиками себе на грудь, и вскоре над ней нависла голова Мамору. Она села и посмотрела на него – бледного и уставшего, он опустился неподалеку и взглянул на воду.

– В очаге вновь загорелось пламя.

Мурашки прошли по спине Кохаку. На миг в ней родился огонек надежды, заставивший вздрогнуть и взглянуть на Мамору. Неужели… она жива? Но следующие его слова потушили ту искру, как ливень гасил даже самое сильное пламя:

– Янтарный.

Это могло означать лишь одно: Тигуса приняла ее в качестве верховной лисы, поэтому огонь зажегся вновь.

– Можешь выкинуть фурин, если не нравится. Один был от меня.

Он кивнул в сторону ее руки, прижимая черные уши к голове, в то время как хвосты его безжизненно лежали на земле, словно придавленные.

И без его слов Кохаку догадалась о происхождении фурина, но слушаться не собиралась. Она оставит их себе.

Кохаку демонстративно подняла руку перед лицом и потрясла ими, звон от колокольчиков наполнил округу нежной мелодией. Первые лучи солнца попали на треснувший стеклянный фурин и бликами осветили голову черного лиса.

– Как только мы поможем отстроить Тигусу, я уеду со своими воинами обратно в Сонгусыль.

Кохаку вспомнила, что верховная лиса запретила ему возвращаться. Должно быть, именно поэтому в Цзяожи он просил разрешения. Прикусив губу, она внимательно посмотрела на Мамору, стараясь прочитать его эмоции. Все двадцать лет она тосковала по дому и родным, а он прожил вдали от Тигусы целых три века, и теперь оба они ступили на покрытые пеплом поля.

Солнце, еще не успевшее подняться, скрылось за тучами, подул холодный ветер, и Кохаку поежилась. Она сжала колокольчики, села поудобнее и внимательно посмотрела в лицо человека, которого все двадцать лет жизни в Сонгусыле знала как генерала Ю Сынвона.

– Мамору, – сорвалось с ее уст, – ты должен был защищать Тигусу, а не стать причиной ее падения.