Страница 89 из 105
Диктор дал знак, оркестр заиграл, и Тодоров запел, сперва сбиваясь, неуверенно… Но постепенно голос его крепчал и ноги становились послушными.
Песенка шута
Три незнакомца в смеющихся масках Аркадия Райкина, Юрия Никулина и Тошки Казарова подпевали Стефану и повторяли все его движения. Во время исполнения припева они сдёрнули смеющиеся маски, и под шутовскими колпаками обнаружились морщины, седина и усталые лица людей, много поработавших на своём веку. Когда Тодоров увидел, кто ему подпевает, он поперхнулся новым куплетом, ноги остановились, окаменели и перестали ему подчиняться. Так и стоял, третий раз уже пропуская вступление оркестра… И вдруг услышал:
— Рядовой Тодоров! Приказываю держаться до конца! Как на водокачке!
— Слушаюсь, — прошептал бывший солдат и подтянулся.
И следом негромкий женский голос, предназначенный только ему, подхлестнул:
— Вперёд! — приказал старшина, и Тодоров бросился в песню, как в атаку.
Продолжение «Песенки шута»:
Вечер. Дом сатиры и юмора закрыт. У входа — никого. Только стоит прислонённая к двери картина Ёлкина с чемоданной ручкой. Звучит песня Тодорова и как бы ведёт нас по непривычно безлюдным залам: на стендах сатирические книжки — от древних рукописей до современных; портреты Свифта, Рабле, Салтыкова-Щедрина, Гоголя, Ильфа и Петрова… Рисунки и куклы шутов, скоморохов, арлекинов, Петрушек. Рекламные плакаты и фотографии прославленных мировых комиков, среди которых центральное место занимает фото маленького бродяги с усиками и в котелке, улыбающегося человечеству доброй и грустной улыбкой Чаплина.
Уже Тодорову подпевал и скандировал весь зал — известные российские и болгарские артисты, писатели-сатирики, актеры-кукольники, клоуны, карикатуристы — гости Габровского фестиваля, верные служители Смеха.
А сам он, уже не чувствуя ни страха, ни растерянности, самозабвенно пел, бил чечётку, выделывал акробатические трюки, жонглировал, показывал фокусы и счастливо улыбался — это была встреча с мечтой, с юностью, с призванием, и он был опьянён этой встречей.
Такая же счастливая улыбка освещала лицо Косты, сидящего в затемнённом углу за пультом, но её никто не видел, даже режиссёр, которого в это время отпаивали валерьянкой.
— Украли, украли! — радостно сообщил Жора Цезарю.
Когда Цезарь подошёл к Дому сатиры и юмора, он снова увидел картину Ёлкина, вынутую из обрамления, — была украдена только рама.
Передача давно закончилась. Разошлись гости, погасли прожектора, операторы увезли телекамеры. А за столиком всё ещё сидели участники военного эпизода и говорили, говорили…
— Ну, брат, удивил! — Бывший старшина хлопнул по плечу своего бывшего солдата. — Но признайся: если бы не мои сапоги — ты бы так лихо не отплясывал…
— А меня ведь и не предупредили… — Гостья из Херсона всё ещё переживала неожиданную встречу. — Но я вас сразу узнала… Смотрю, идёт, хромает… Следы старого ранения?
— Нет. Просто в левом сапоге гвоздь.
Все расхохотались, громче всех — Иван Кириллович.
— Потерял профессию!
К столику подошли Глеб и Йонка. Поздоровались.
— Таким я тебя давно не видел… — Глеб обнял отца… — Что ты скажешь, если я вернусь домой не один, — он притянул к себе Йонку, — а вместе с булкой?
Миловидная девушка — в костюме кошки. Её непропорционально длинный хвост — это стартовая ленточка, которую надо разрезать в знак открытия фестиваля. Улицы уже заполнены участниками шествия. Толпы и на тротуарах. Дома естественные трибуны: в окнах и на балконах зрители. Даже габровские кошки заинтересовались: десятки их сидят на карнизах и с интересом наблюдают за происходящим.
Когда кошачий хвост-ленточку разрезали ножницы — все кошки одновременно завизжали, очевидно, в знак солидарности с пострадавшей, их визг дал сигнал оркестру: грянул марш, и шествие началось.
И вот уже праздник в разгаре. Карнавальные костюмы, смешные маски, заразительное веселье, неиссякаемая выдумка.
Разыгрываются сцены из жизни хитроумных габровцев, проносят атрибуты-символы их скупости: и часы, остановленные на ночь, чтоб попусту не ходили; и спички, расщеплённые пополам, чтобы использовать дважды; и яйца с кранами, чтобы не съедать их за один раз; и рыбы на пружинах, чтоб растягивались…
Выползает колонна старых автомобилей. Некоторых из них везут лошади: хозяева экономят бензин.
Во главе колонны машина-паровоз и машина-велосипед, связанные пуповиной-проводом. Первую ведёт Тихон. На лице его радость и гордость: впервые за много лет с ним рядом сидит жена. Во второй машине Глеб и Йонка вращают педали, что не мешает им целоваться. На следующих машинах веселятся ряженые: шуты, скоморохи, клоуны.
Шум карнавального шествия отдаляется. В безлюдном скверике на скамейке сидит Коста. Фуражка надвинута на глаза — то ли задумался, то ли дремлет. Кто-то трогает его за плечо. Он поднимает голову, видит Райкина, Никулина и Казарова. Все в карнавальных костюмах и шутовских колпаках.
— Пойдём с нами! — позвал его Райкин.
— Это твой! — Казаров протянул ему колпак, такой же, как и на них.
Коста растерянно замотал головой:
— Я скучный человек… Я не умею смеяться.