Страница 88 из 105
— Я пришла сказать, что я не приду к тебе на свидание!.. И завтра не приду… — Она смотрит на часы, — …в это же время… И не разрешаю тебе звонить мне по телефону 2–22–11… Я иду гулять. И не смей идти за мной, вот здесь, с левой стороны!
И пошла, напевая свое беспощадное «Дидл-дудд». Он побежал за ней, схватил за руку:
— О Капа!..
— Я не люблю тебя, понимаешь?.. Мне неприятны твои прикосновения. Посмей только меня обнять… Ну, посмей же! — командует она, и он робко обнимает ее… — Видишь, как мне противно?! А твои поцелуи — мне просто оскорбительны. Посмей только оскорбить меня. Ну! — Он нерешительно целует ее. — Какая мерзость! Оскорби меня ещё раз!
Студия телевидения. Оркестр закончил репетицию. Усталые музыканты складывают инструменты. Вбегает Коста.
— Ребята, вот… — протягивает пачку нот. — Надо до завтра разучить… — Музыканты продолжают возиться с инструментами. — Не мог я раньше, не мог!.. Переписчица подвела… — Музыканты надевают пиджаки. — Ну не притворяйтесь безразличными… Человек об этом мечтал… Для него будет сюрприз! Праздник! И вам сюрприз. — Вынимает бутылку. — «Горилка с перцем» — украинская экзотика… Вез специально для вас…
— Нахал ты, Коста… Знаешь, что тебя любят, и пользуешься!
Дирижёр снял пиджак. За ним, ворча, сбросили пиджаки и оркестранты.
— А горилка это что — дочь гориллы? — спросил ударник.
Коста спешит по коридору телестудии, спускается по лестнице. Видит режиссёра, хочет спрятаться, но поздно, тот его усёк.
— Коста, где сценарий?
— Будет, будет!
Младший редактор пытается проскочить к выходу, но режиссёр стоит у него на дороге.
— Ты каждый день вносишь новые изменения…
— Жизнь вносит…
Коста протискивается между ним и перилами.
— Какая жизнь! — кричит режиссёр. — У меня она давно кончилась из-за тебя! Завтра передача! Где окончательный вариант? Куда ты бежишь?
— На вокзал. Встречать одну даму из Херсона.
— У тебя еще дамы в голове! — Режиссёр просто в ярости. — Так знай же: раз нет сценария — гонорар я тебе не выпишу! Опять останешься без денег!..
— Опять одолжу их у тебя! — бросает Коста и съезжает вниз по перилам.
Большой, ярко освещённый зал, откуда транслируется телепередача. Столики с вином, водой, фруктами. За столиками — гости передачи и её участники. Популярный диктор что-то рассказывал, обаятельно улыбаясь в телекамеру.
— …А теперь, дорогие друзья, когда вы уже знаете эту фронтовую историю, я представлю вам её героя — бывший солдат, ныне скромный труженик Стефан Тодоров!
Оркестр сыграл туш, за столиками зааплодировали, диктор вывел в центр растерянного, ослеплённого прожекторами Тодорова.
— А теперь, Стефан Христович, скажите, знаком ли вам кто-нибудь из сидящих здесь товарищей?
Диктор подвёл его к соседнему столику. Тодоров не узнал никого и растерялся ещё больше.
— А кто из вас знает товарища Стефана? — спросил ведущий у незнакомцев. И тогда пожилой, хмурый человек, подняв седую голову и сдвинув брови, грозно спросил:
— Рядовой Тодоров, где ваши сапоги?
По лысине референта Дома сатиры и юмора пробежали мурашки. Ещё до конца не понимая происходящего, он испуганно залепетал:
— Виноват, товарищ старшина…
Скачко шагнул к бывшему солдату и обнял его, чуть не отпечатав на его побледневших щеках все свои ордена и медали.
— Вот твои сапоги! — сказал Иван Кириллович. — Носи на здоровье! Сам сшил, как обещал.
Все снова зааплодировали. Тодоров растерянно сжимал в руках голенища.
— Обувай! — приказал бывший старшина. — Поглядим, как сидят.
Тодоров опешил. Не менее опешил и режиссёр у своего пульта.
— Это же не запланировано! — взъярился он на сидящего в углу Косту. — Ты меня об этом не предупреждал!
— Я сам этого не предвидел, — проговорил Коста, радостно улыбаясь.
Скачко настаивал. Окружающие поддерживали его. И тогда Тодоров, сбросив туфли, стал на глазах у миллионов телезрителей натягивать на ноги сапоги, заправляя в них неподдающиеся концертные брюки, которые он где-то раздобыл для сегодняшнего вечера.
— Берите другой кадр! — кричал режиссёр операторам.
На эстраде выстроился ансамбль старушек во главе с Глебом. Глеб отыскал глазами отца и, как тогда в ресторане, улыбнулся и сделал ему знак. На этот раз Иван Кириллович не отвернулся, а заговорщически в ответ подмигнул ему.
— А ну, девушки! Вспомним молодость! — подбодрил Глеб своих воспитанниц и взмахнул рукой.
Старушки запели:
Тодоров резко обернулся, встал, снова сел. И тут появилась незнакомая солистка, моложавая, но с седой прядью. Звонким голосом, вызревшим в украинских степях, она подхватила:
И снова произошло непредвиденное. Тодоров, при фраке и сапогах, продефилировал мимо телекамер, подошёл к солистке, обнял её, расплакался и стал целовать, и она расплакалась.
Конечно, выступление было испорчено. Режиссёр рвал на себе волосы и кричал:
— Где мой инфаркт?! Почему он медлит?!
Тихон с детьми прогуливается возле гостиницы «Балкан». Подъезжает такси, выходит его жена Мария.
— Не смогла улететь, все самолёты сегодня почему-то неисправны.
Тихон счастлив. Подходит к Жоре и благодарно жмёт ему руку.
Тодоров и певунья из Херсона сидят уже за одним столиком со Скачко. Подходит диктор.
— Стефан Христович, вы учились в цирковом училище?
— Да.
— Ваша дипломная работа называлась «Встать! Шут идёт!» Правильно?
— Но я её так никогда и не показал — война помешала.
— Мы просим вас выступить сегодня с этой вашей работой.
Только-только пришедший в себя Тодоров покрылся холодным потом.
— Но я… Но здесь.
— Все подготовлено, — успокоил диктор. — Оркестр выучил песню. Необходимый атрибут — вот… — Он протянул ему шутовской колпак.
Тодоров на негнущихся ногах, стуча новыми сапогами, вышел на середину зала. Вслед за ним вышли ещё три человека, тоже в шутовских колпаках и со смеющимися масками на лицах.
— Кто это? — испуганно спросил Тодоров.
— Они будут вам помогать.