Страница 84 из 105
— Я, вы, он! А что? Мы, посланцы одесской «Юморины», — хотим поделиться своим искусством. Я, например, исполню куплеты, мой дедушка был куплетистом и меня научил.
— Это безумие! — произнёс Михалевич. — Цезарь Юльевич, вы объелись травы!
— Что за паника? Я буду ещё бить в бубен. А девочки выдадут канкан…
— Как это? — испуганно спросила Албена.
— Вот так! — Цезарь балетно взмахнул ножкой.
— Я могу играть на губах, — заявил Жора.
— Молодец! Годится!
— А я могу под музыку выжимать гантели.
— Умница, Стёпочка! Это хорошая краска! — Цезарь снова взглянул на молчавшую Капу. — Честно говоря, главная моя надежда на тебя.
— Я запрещаю тебе участвовать в этом балагане! — заявил Михалевич.
— А я прошу тебя. — Цезарь смотрел ей прямо в глаза.
Капа помолчала, потом объявила:
— Я буду участвовать. Но не ради тебя, а назло ему.
— А может, откажемся, пока не поздно? — предложил Тихон.
— Поздно! — Цезарь указал на сплошной поток идущих зрителей. — Интерес к нашему искусству очень велик. — Он подошёл к Михалевичу. — У меня к вам просьба: загипнотизируйте публику, чтоб она нас слушала.
— И не подумаю вам помогать!
— При чём здесь я? Мы ведь выступаем от имени Одессы, в которой вы родились и которую променяли на Кисловодск… Неужели вы предадите её ещё раз?
Михалевич нервно забегал по тротуару.
— Это запрещённый приём!.. Я ненавижу вас, но я вынужден вам помочь. Ради Одессы!
Цезарь радостно хлопнул его по плечу.
— Ты — одессит, Мишка!
Участники концерта заглядывают в щель в занавесе и с ужасом видят переполненный зрителями зал. Звучит третий звонок.
— Вперёд! — Цезарь выталкивает Михалевича на авансцену. — А вы — накапливайтесь перед занавесом! — командует он остальным.
Капа, Коста, Йонка, Албена, Люсик, Тихон, Жора идут на сцену. Колонну замыкает Стёпа с гантелями.
— О Цезарь, — произносит Коста. — Идущие на смех приветствуют тебя!
— Сядьте удобней… — обращается гипнотизёр к зрителям. — Расслабьтесь… Ни о чем не думайте… Спите!.. Засыпайте!.. — У всех зрителей закрываются глаза и головы свешиваются на грудь. — Вы спите… Вы спите… И вам снится очень хороший концерт… Зал подготовлен! — бросает Михалевич за кулисы и покидает сцену.
— Спасибо… Начали! — командует Цезарь и, опережая занавес, с двумя бубнами в руках занимает своё место в центре ансамбля.
Занавес открывается.
— Доброй ночи! — приветствует Цезарь зрителей. — Мы вам исполним старинную песню одесских заготовителей «Ну, как у вас дела насчёт картошки?!» — И ударяет бубнами по коленкам.
— Насчёт картошки! — вступает в песню Капа.
— Насчёт картошки! — подтверждает Цезарь.
— Она у нас становится на ножки, — поёт Капа и показывает, как картошке это удаётся.
— Я очень счастлив и рад за вас! — кричит Цезарь и завывает в дуэте с Капой:
Весь ансамбль активно включается. Жора играет на губах. Тихон стучит двумя монтировочными ключами друг о друга. Йонка и Албена, стоя на месте, попеременно взмахивают то правой, то левой ногой. Люсик выдаёт колоратуру. Стёпа в такт бубнам поднимает и опускает гантели, а Коста одновременно с ней снимает и надевает фуражку.
На сцену выбегает гипнотизёр, делает пассы перед публикой. Внушает!
— Вам нравится!.. Вам всё это очень нравится!.. И вы аплодируете!..
Зрители с закрытыми глазами ритмично хлопают.
Иван Кириллович разыскал на антресолях отцовский сундучок, обклеенный изнутри выцветшими вырезками из газет и журналов, принёс его в кабинет и долго смотрел на фотографию наркома Фрунзе: батя шил сапоги прославленному полководцу и очень гордился этим. В сундучке хранился полный набор сапожных инструментов, словно отец позаботился снабдить сына всем необходимым именно для данного случая.
Заглянула жена.
— Звонят из Главка. Там совещание. Ты обещал быть.
— Извинись, скажи занят.
Скачко вырвал из пола паркетину, кликнул дочь и приказал:
— Бери скальпель и стругай гвозди.
— Почему из паркета?
— Нужна берёза, посмотрим, какой из тебя хирург!
В кухне кипело и булькало какое-то варево. Лежал рулон кожи, валялись куски воска, мотки лески, ниток, шпагатов.
Тёща принесла в кабинет канистру.
— Зачем тебе керосин?
— Для «Интервидения»!
Снова заглянула жена.
— Опять звонили. Они интересуются, чем ты занят?
— Сучу дратву. Так и передай!
Концерт продолжается. Цезарь и Капа солируют:
— Я как-то раз болел себе жестоко…
— Был у него большой обмен веществ.
— В постели провалялся очень долго…
— Потом лечили кальцексом его…
— Ну как у вас дела насчёт картошки?
— Насчёт картошки?
— Насчёт картошки!
— Она у нас становится на ножки.
— Я очень счастлив и рад за вас!
Михалевич уже не уходит со сцены и беспрерывно делает пассы, держа зрителей под гипнозом. Смотрит на часы.
— Они спят уже сорок минут, — сообщает он Цезарю.
— Не давайте им проснуться — будет катастрофа!
Непослушная колодка выскальзывала из рук, игла сопротивлялась, шило во что бы то ни стало стремилось вонзиться в палец. Пальцы Генерального директора были исколоты и исцарапаны, приходилось непрестанно бинтовать их. Можно было подумать, что Иван Кириллович работает в белых перчатках.
В гостиной гремел магнитофон — дочь веселилась с приятелями, а он упрямо стучал молотком, заглушая твисты и шейки, он вгонял в подошвы гвозди с такой весёлой отчаянностью, словно с каждым забитым гвоздём сбрасывал со своих плеч годы прожитой до того жизни: годы директорства, института, армии…
Периодически сверял своё изделие с чертежом, выполненным при помощи лекал на миллиметровке.