Кина не будет

ТИНА: Потому что скучает по отцу. Я тоже скоро начну плакать. Чувствую себя матерью-одиночкой. Тебе даже некогда спеть дочке колыбельную песенку.

ПАХОМОВ: Для этого я нашёл бы время. Но мне жалко ребёнка.

ТИНА: Это что-то новое. Может, объяснишь.

НЕЛЬСОН: И мне интересно.

ПАХОМОВ: Хорошо, объясню. Слушая, как наши дети засыпают под вокальное сопровождение Тины и её сестры, я понял, почему мы, русские, никого не боимся: ведь в детстве мы проходим испытание колыбельными песнями. К примеру, мы сейчас слышали такие убаюкивающие строчки: «Придёт серенький волчок и ухватит за бочок». Меня, взрослого, ужасало бы ожидание волка, который во время моего сна откусит кусок моего туловища, а наши дети привыкли и спокойно засыпают. Я понимаю: мальчишек надо растить бесстрашными. Но девочек жалко!

НЕЛЬСОН (смеясь): Я об этом как-то не думал. Но Борис прав: наши песни бывают очень агрессивны. Например: «Как пойду я в лес погуляти, белую берёзу заломати». Почему её надо ломать, стройную и красивую?

ПАХОМОВ: Силушку девать некуда!

Дашенька наконец уснула, Тина кладёт её в кроватку, подходит к Борису, обнимает его, целует и объясняет Нельсону.

ТИНА: За это я его и люблю: весёлый и находчивый: видите, какое оправдание придумал! Но я тоже умная: поменяю колыбельную, и он уже не отвертится.

ПАХОМОВ: Я согласен, но только без страшных зверей. Если предложишь: «Ночь пришла на мягких лапах, тихо, как медведь», — опять откажусь.

Во время ускоренного ужина Пахомов несколько раз прикладывался к своей фляжке, поэтому обратно машину ведёт Нельсон.

НЕЛЬСОН: Где находят таких красивых и очаровательных женщин?

ПАХОМОВ: Только через прокуратуру: мы работаем вместе.

НЕЛЬСОН: Это не опасно?

ПАХОМОВ: В каком смысле?

НЕЛЬСОН: Говорят, совместная работа может разрушить любовные отношения.

ПАХОМОВ: Наоборот! У меня с Тиной всё наоборот. Я ведь всю жизнь, до неё, шлялся, как драный кот, на каждую юбку реагировал, как бык на красное, никак не мог нагуляться. А появилась она — и всё: больше мне никто не нужен! Мимо любой секс-бомбы прохожу равнодушно.

НЕЛЬСОН: Может, просто возраст уже притормаживает?

ПАХОМОВ: Вы насчёт потенции? Нет, с этим, слава богу, всё в порядке. Здесь другое, здесь идеальное совпадение: и физическое, и душевное, и интеллектуальное. Полюбив Тину, я понял: тело — это не главное, что любимая женщина может дать любимому мужчине.

НЕЛЬСОН: А что главное?

ПАХОМОВ: Бурлящее чувство радости, гордости и уверенности в себе, восторг, концентрированный в энергию. И я понял, что это должно быть нормальным состоянием каждого мужчины. Вы согласны?

НЕЛЬСОН: Не знаю, меня ещё так не любили. (Он улыбнулся и как-то по-детски искренне признался.) А если честно, меня вообще, кроме мамы, пока никто по-настоящему не любил. Наверное, не заслужил — характер плохой.

ПАХОМОВ: Я где-то слышал такую фразу: «Иногда человека не любят не потому, что он плохой, а он становится плохим, потому что его не любят».

Нельсон вдруг притормаживает, прижимается к обочине, поворачивается к Борису и уже без улыбки произносит.

НЕЛЬСОН: А ведь это обо мне. Замечательно сказано! Беспощадно.

ПАХОМОВ: Почему? Вы же ещё пацан. Вам лет двадцать пять?

НЕЛЬСОН: Будет двадцать четыре.

ПАХОМОВ: Вот! А я влюбился в сорок — у вас ещё впереди куча времени!

НЕЛЬСОН: Уговорили, буду жить в ожидании любви. (Он очень осторожно ведёт машину, держась правого ряда. Пахомов напряжён, следит за дорогой, подсказывает ему: «Прямо! Правей! Левей!» Уловив его тревогу, Нельсон успокаивает его.) У меня один глаз видит за два. Я просто притормаживаю, погода портится, дождь будет.

ПАХОМОВ (почувствовал себя виноватым за то, что Нельсон ощутил его сомнения): Ничего, успеем. Вы правы, не стоит лихачить: наш небесный луг потемнел и стал чёрным, как будто лунным серпом скосили все звёзды. Сейчас хлынет ливень.

И в подтверждение его слов небо мокрыми ладонями забарабанило по крыше машины.

Киевский вокзал. Зал ожидания. Пахомов незаметно осматривает зал. Выходит, пересекает привокзальную площадь, идёт к своей машине. Там поджидает Нельсон.

ПАХОМОВ: Камеры стоят через каждые десять метров, просматривается весь зал, со всех сторон.

НЕЛЬСОН: Как с прослушкой?

ПАХОМОВ: Сидят лучшие специалисты.

НЕЛЬСОН (ворчливо): Специалисты! Кепку купили на два размера больше, она мне на нос сползает, хорошо, что я не курносый, а то бы сползла до подбородка!

ПАХОМОВ (смеясь): Потерпите полчаса, потом мы её моему шефу, полковнику Лукоперецу, подарим — у него голова величиной с тыкву. (Смотрит на часы.) Осталось пятнадцать минут. Группа захвата готова, блокирует выходы. Пора и нам — вдруг клиент явится раньше. Идите вы, а я следом, минут через пять. Удачи нам!

НЕЛЬСОН: Удачи!

Зал ожидания. Входит Нельсон. Одной рукой придерживает на голове кепку, в другой руке — мобильник. Подходит к киоску «Роспечать», делает вид, что рассматривает журналы.

Привокзальная площадь. Пахомов идёт к вокзалу. Бросает взгляд на механические часы, установленные на башне, они показывают двенадцать пятьдесят.

Зал ожидания. Нельсон у кондитерского киоска, теперь уже рассматривает конфеты, печенье, торты…

Снова привокзальная площадь. Часы на башне показывают час дня. Потом на наших глазах стрелка перескакивает на пять минут вперёд, на десять, на пятнадцать…

Зал ожидания.

Нельсон гуляет из одного конца зала до другого, от входа до выхода на перрон. Наконец мобильник зазвонил. Нельсон нетерпеливо подносит его к уху, но это звонит Пахомов.

ПАХОМОВ: Уже тридцать пять второго. Думаю, он не подойдёт. Иду к машине. Жду. Проанализируем.

Машина Пахомова. Он уже сидит в ней. Подходит Нельсон, садится рядом. Грустная пауза.

ПАХОМОВ: Как мыслите, в чём наша промашка?

Нельсон не успел ответить — его мобильник зазвонил. Он включил громкость, и прозвучал хриплый голос сантехника.

САНТЕХНИК: Я здесь вчера вечером был, подсчитал, сколько камер наблюдения. А сейчас пришёл, проверил — их уже раза в два больше. Может, совпадение, а может, и нет. Не понравилось мне это — ищите другого сантехника.

Он отключился. Пахомов аж подскочил на сиденье.

ПАХОМОВ: Вот чёрт! Ребята не успеют засечь! Опытный, подлец!