Страница 21 из 105
— Я не обижаюсь. Ведь ты — великий учёный!.. Да, да, не маши рукой!.. Ты — великий учёный, гордость нашей роты, гордость нашей Родины!..
— Ты не то говоришь, не то!.. Это оставь газетам… Вспомни лучше ту ночь… Эх, скорей бы кончал этот немец!
— Пусть говорит, ведь он тебя так хвалит!
— Лучше б ругал, да покороче!.. Расскажи мне о… Нет! Об этом надо вслух…
— Ты прав… Я пойду. Буду ждать дома.
— Только не вздумай исчезнуть!
Улыбнувшись другу, Метелёв начал пробираться к выходу. И снова зазвучала немецкая речь. Девушка, оказавшаяся возле Константина, восторженно переводила окружающим:
— «…Опыты над животными прошли блестяще, и я нисколько не сомневаюсь в победе Бродова над раком…»
Эти слова покрылись аплодисментами.
В вестибюле института, по радио, эти аплодисменты звучат бурной овацией.
Радиорупоры на улицах разных городов мира разносят сообщение:
— …Опыты над животными прошли блестяще!
— …Эффективный метод русского профессора!
— …Рак отступает!
— …Профессор Бродов бросил вызов неизлечимой болезни!
Последняя фраза звучит из приёмника, возле которого в удобном кресле устроился Метелёв.
— И сидел на сквозняке?
Это говорит Анна Алексеевна, мать Бродова, еще довольно стройная и подвижная женщина. Они находятся в просторной гостиной с натёртым до блеска паркетом.
— Он совершенно не бережёт себя!.. Представьте: в такую сырость не надевать галоши!.. Ни за что!.. Он их ненавидит!.. И чего добился?! Уже два раза ангиной болел, пять раз гриппом, а один раз даже корью… Не удивляйтесь, ведь он — мальчишка. Как был, так и остался!
Она сняла с комода и протянула Константину фотографию, на которой были изображены два молодых человека. Один степенно сидел на стуле, а второй, взгромоздившись сзади, пальцами делал ему рожки.
— В день выпуска… Рядом его друг — Виктор, Виктор Сергеевич… Это — настоящий учёный! А мой… — Она распахнула дверь в кабинет. — Полюбуйтесь!
На письменном столе лежали боксёрские перчатки. С крюка, вделанного в потолок, свисала кожаная груша для тренировок.
— Это кабинет учёного?! Это Лужники! — Она надела перчатки и продемонстрировала несколько боксёрских движений. — Каждое утро… Как хулиган! А Виктор Сергеевич играет в пинг-понг!
… Дверь в гостиную распахнулась от резкого толчка. На пороге стоял Василий. Он глубоко и часто дышал, видно, мчался по лестницам. Пальто — расстёгнуто, в руках — авоська.
— Мама! — ещё из передней прокричал он и вручил подбежавшей Анне Алексеевне авоську, едва не лопнувшую от набитых в неё продуктов. — Пир на весь мир!
— Костя! — Он рванулся к другу и порывисто обнял его.
Так и постояли они несколько секунд, не произнося ни слова.
— Ноги! — угрожающе произнесла Анна Алексеевна.
Василий послушно пошел снимать туфли. А она, вытирая тряпкой пятно на паркете, произнесла со вздохом:
— Вот!.. А Виктор Сергеевич носит галоши!
…Та же комната. Друзья пообедали. Курят.
— Помнишь, как ты мечтал о такой яичнице? — с улыбкой спрашивает Бродов. Метелёв кивает. — А как потом объелся ею? — Друзья смеются.
Вдруг Бродов закашлялся. Тотчас же появилась Анна Алексеевна.
— Кто кашлял?
— Он! — Бродов указал на Метелёва. Константин решил выручить друга и делано закашлялся.
— Ну-ка! — Анна Алексеевна губами прикоснулась к его лбу. — Вроде холодный… Но всё-таки… — Она быстро достала из аптечки какие-то порошки и, один за другим, всыпала их в столовую ложку.
— Это всё мне? — Константин умоляюще взглянул на Василия.
— Принимай, принимай! — рассмеялся тот, — дома профессор — мама!
Вдруг он снова закашлялся.
Анна Алексеевна резко повернулась к сыну. Он замер, втянул голову в плечи, но было поздно. Не отводя от него строгого взгляда, она молча протянула термометр, и он покорно засунул его под мышку. Анна Алексеевна величественно удалилась на кухню. Бродов поднял глаза на Константина, еле сдерживающего смех.
— Плохо дело! — вздохнул профессор. — Надо убегать! Ты одевайся, я сейчас!
Метелёв на цыпочках вышел в переднюю и начал одеваться. Время шло, а Бродов всё не выходил. Тогда Константин заглянул в комнату и заговорщически прошептал:
— Готов?
— Готов! — уныло ответил ему друг.
Раздетый до половины, он лежал на животе, а над ним, с зажжённым факелом в руке, возвышалась Анна Алексеевна, вооружённая целой батареей банок.
— Мама, а совещание? — простонал Василий.
— Проведём в кабинете! — и первая банка, описав дугу, впилась в профессорскую спину.
Передняя: Анна Алексеевна электрополотёром натирает пол. Звонок. Она открывает. В дверях — худенький, щуплый паренёк. На тонкой шее маленькая головка со смешно растопыренными ушами.
— А-а-а-а, Яша!.. Здравствуйте! Вася ждёт вас. А где остальные?
— Идут… — Паренёк взглянул на полотёр. — Ну как?
— Не шумит! Вы просто умница!
— А! Тоже мне работа!.. Вот я вам сделаю, чтобы швейная машина не стучала!..
Он быстро снял пальто и шагнул в комнату. Но его остановил окрик:
— Яша! — Паренёк обернулся.
— Ноги? — Он понимающе кивнул и покорно снял туфли.
Гостиная. По начищенному паркету в носках один за другим проходят учёные в кабинет на совещание.
Кабинет. Закутанный в одеяло Бродов полулежит на диване. Вокруг на креслах и стульях — его ближайшие сотрудники. Опершись на диван, на полу, на толстом мохнатом ковре, по-турецки скрестив ноги, сидит Яша.
Выступает, вернее, заканчивает выступление высокий худощавый человек. Это заместитель Бродова, Виктор Сергеевич Воронин, которого мы уже видели на фотографии.
— …Итак, реконструкция аппарата и его испытания будут завершены через четыре месяца.
— А скорей?
Виктор Сергеевич удивлённо посмотрел на Бродова.
— Мы и так опередили сроки!
— И всё-таки надо поторопиться!
— Выше головы не прыгнешь.
Воронин недоумевающе пожал плечами.
— В сорок седьмом году, — негромко начал Бродов, — наш институт ютился в трёх комнатах при гарнизонном госпитале. Нас называли кружком научной фантастики. Николай Ильич! — обратился он к старому хирургу. — Помните первую операцию?!
— Саркомальная опухоль печени, — не задумываясь сообщил тот. — Оперировал Бродов, ассистировал Воронин…