Страница 16 из 105
— Обижается, что не пригласили. Свириду Антоновичу передаёт персональный привет!
И снова грянул оркестр. Под руководством завмага на веранду вносят подарки от колхоза. Медленно проплыл в руках у Степана большой новый телевизор. С трудом двое здоровых парней втащили по ступенькам новую швейную машину. А вот и сам завмаг сопровождает ослепительную эмалированную ванну, озабоченно приговаривая:
— Осторожней!.. Дефицит!
В толпе пожилых оживление:
— Ну, теперь у Антоныча не жизнь, а малина!
— Лежи себе в ванне, да телевизор посматривай!
Вручение подарков окончено. Снова над столом поднимается Бандура.
— Предлагаю поднять над первой коммунистической хатой этот красный вымпел!.. Не забув? — тихо спросил он у Метелёва.
Константин вспомнил окоп и кусок кумача, который его старшина прятал под гимнастёрку.
— …Прошу оказать доверие и поручить подъём флага моему фронтовому другу — герою Константину Метелёву!
В толпе зааплодировали. Грянул оркестр, и флаг медленно поплыл вверх. Подтянулись люди на улице, посерьёзнели… Кое у кого даже невольно руки потянулись вверх: то ли честь отдать, то ли пионерский салют…
Знамя гордо заколыхалось над хатой. Смолк оркестр.
— От и всё, — улыбнулся Бандура. — А теперь, по случаю коммунизма — танцы!
…Маленький сельский клуб. На сцене играет уже знакомый нам оркестр. Поминутно хлопают двери. Это входят всё новые и новые девчата. Войдя, они деловито снимают испачканные грязные сапоги, ставят их к стенке и надевают принесённые с собой нарядные туфельки. О количестве танцующих девчат можно судить по бесконечной шеренге сапог, стоящих вдоль всех четырёх стен. А двери клуба хлопают снова и снова.
Вот девушки вытолкнули на середину деда Свирида, и он, помолодевший за этот день, закружился с Мартой.
…В паре с красивой молодицей торжественно проплывает Бандура.
— А крышу уже починили, — говорит вдова.
— Ещё бы! Я ж им сказал, что следующее заседание вновь у вас будет!
Мелькают пары. Подпрыгивают стоящие вдоль стен женские сапожки, как бы собираясь тоже пуститься в пляс.
В маленькой комнатке, за кулисами, стоят Бандура, Метелёв, дед Свирид и Сердюк. Курят. Сюда доносится музыка. Её заглушает громкий голос Сердюка.
— Как хочешь, Гриць Карпович, а я тебе в глаза скажу: непорядок это!.. Вчера тридцать человек на работу не вышло, позавчера — тридцать пять, а семена под открытым небом лежат. А к вечеру дождь будет! А ты — танцуешь, вместо того чтобы людей на погрузку согнать!..
— Розумиеш, Федор Андреевич, не умею я людей «сгонять». — Бандура спокойно затянулся. — Коров, чи там коз — могу, а людей — не умею!
— Но до вечера семена пропадут!
— Значит, треба вывезти, — так же спокойно ответил Бандура.
— Может, ты их прямо с танцев на погрузку поведёшь?
— Спробую. — Бандура аккуратно погасил папиросу и бросил её в урну.
— Смеяться будут! — предостерегающе крикнул Сердюк.
— Посмеёмся вместе. — Бандура шагнул к двери, но его остановил дед Свирид.
— Стой, Гриць Карпович!.. Разреши мне!.. А нет — возьму лопату и сам до утра грузить буду!
— Не горячись, Антоныч! — усмехнулся Сердюк. — Тебе теперь не работать!.. У тебя — коммунизм! Отдыхай, наслаждайся…
В прищуренных глазах деда Свирида вспыхнула ярость:
— А на хрена мне такой коммунизм, чтоб я на печи лежал!.. Пусти! — Он отодвинул Сердюка в сторону и решительно толкнул дверь.
Музыка, доносившаяся из зала, прервалась. Наступила пауза. Там, за дверью, дед Свирид разговаривал с молодёжью. Бандура и окружающие напряжённо ждали.
— Ни за что не пойдут! — убеждённо произнес Сердюк. — Я наших людей знаю!
И как бы в подтверждение его слов за дверью снова зазвучал вальс.
Наш взгляд скользит по залу. Вальс продолжает звучать, но музыкантов нет. Мы видим покинутые инструменты.
Опершись о стенку, задумчиво стоит виолончель; в раскрытых футлярах, прижимая к груди смычки, лежат скрипки; надувшись от обиды, повисла на спине стула важная труба; а рядом, свесив палочки, сидит барабан, на котором белеют пудреница и зеркальце, забытые хозяйкой.
По-прежнему звучит вальс, но никто не танцует: зал пуст, только вдоль стен бесконечная шеренга разноцветных нарядных туфелек. На том месте, где недавно стояла такая же бесконечная шеренга забрызганных грязью сапог…
С первыми петухами поднялся Метелёв на следующее утро. Бандура провожал его по той же улице, где вчера гремел оркестр.
Одна за другой хлопали калитки — это люди шли на работу.
Прохладный утренний ветерок заставлял друзей поёживаться.
Они вышли на окраину села, где дорога проходила мимо вспаханных полей. Земля была сырой и мягкой, Гриць набрал её полную горсть.
— Сеять пора! — И стал пересыпать в другую руку, но только вместо земли посыпалось из его руки золотое зерно.
— Будет, будет урожай… Пойдут хлеба!.. — мечтал Бандура, рассыпая зерно по пашне.
И на глазах у Метелёва пошли из-под земли стебли, выросли и поднялись колосья, волнуясь под ветром, заплясала пшеница.
Где-то исчез за этой качающейся высокой стеной Бандура, и только голос его всё звучал в ушах:
— Будет пшеница!.. Хлеб будет!..
— …И хлеб будет. А пока получай печенье!..
Снова окоп. Метелёв передаёт Нине пачку печенья. Он напряжённо смотрит в сторону домика, потом переводит взгляд на часы.
— Пора бы…
— Орёл!.. Орёл!.. Я — Ласточка… Приём… — по-прежнему вызывает кого-то Нина. Неожиданно в наушниках звучит музыка.
— Гилельс мешает!..
Продолжает звучать музыка в наушниках. Задумчиво говорит Нина:
— Раньше мама просто силой заставляла меня играть… А теперь!.. Кончится война, сяду за рояль — никто не оторвёт… И буду пианисткой!.. Вечер, сцена, аплодисменты!..
— А контрамарку мне на концерт?
— Если придёшь с цветами.
По траншее пригнувшись прошёл капитан. Бросил на ходу:
— Осталось тридцать минут!
— …А почему ты мне цветов ни разу не дарил? — спрашивает Нина.
— Зима ведь была…
Взрыв. В траншею вваливается военфельдшер Бродов.
— Бьёт, проклятая!.. — отряхнув шинель, он повернулся к Нине и Метелёву.
— Что здесь делают боги войны?
— Ждут кукушку.
— Как рука?
Вместо ответа Метелёв несколько раз согнул руку в локте и стукнул его по плечу.