Страница 4 из 78
— А его-то ты хорошо знал?
— Володю?
— Нуда, Маруева.
— Я, брат Савенков, не просто его знал. Я его чувствовал. Душевный контакт был. Он мне часто в жилетку плакался. Он ко мне-то на фирму пришел из-за нее. Расслабиться надо было, оттянуться, стресс снять.
По пустынным боковым дорожкам они удалялись от печального места, которое сотрудники бывшей фирмы Маруева «легкомысленно» начали превращать в пикник.
Так получилось, что Карин во всем взял на себя инициативу. Он шел чуть впереди, определяя темп и направление. Он же как держатель бутылки определял места остановок для очередного тоста.
— Теперь давай, Савенков, за успехи в нашем бизнесе.
— Давай... Я только не понял, чем ты занимаешься? Как это у тебя богатенькие расслабляются, напряженку снимают? Ты что, Карин, массажный кабинет содержишь? Или этот... тайный дом свиданий?
— Шалишь! У меня все по закону. Формально — охранная фирма. Все нормально. Все крутится — сорок объектов покрываем. Так я еще курсы безопасности для самих клиентов организовал. И не лекции какие-нибудь. Все на практике. Стрелять учим. Инсценировки всякие. Я, брат, трех актеров нанял. Так двое уходить собрались, у них, видишь ли, производственная травма.
— Это как?
— Жена одного банкира их допекла. Мы с ней проходили попытку изнасилования. Так она им — все как учили, но на полном серьезе. А это — крик во все горло, коленкой между ног, авторучкой в брюхо, расческой по глазам... Смех!
— Это нам с тобой, Карин, смех. А ребятам-то как?
— Да, им не до смеха было. Этот, что коленкой получил, — час разогнуться не мог. И от расчески шрам остался. Хорошо хоть в лоб попала, а если бы в глаз?
— А с авторучкой как?
— Сломалась, слава богу. А я так серьезно продолжаю ее обучать: «Видите, мадам. Надо с собой «Паркер» носить, а не дерьмо турецкое. «Паркер» по самый колпачок в живот бы вошел...» Смех!.. Слушай, Савенков, приходи завтра ко мне, там и поговорим. Я тебе еще про «Нож» расскажу.
— Что это еще за нож?
— Это самое интересное. «Нож» — это новое ощущение жизни. Я сам придумал. Курсы такие. Их-то Маруев и посещал... Но давай все завтра. Мы с тобой хохмить начали, а не то время и не то место. Здесь о вечном надо думать... У меня осталось еще немного. Разливать?..
Два открытых чемодана лежали прямо на столе, в центре огромной комнаты, где еще вчера проходили поминки. Об этом печальном застолье напоминала лишь стоящая в коридоре коробка, в которую были брошены черное платье хозяйки и груда грязной одноразовой посуды.
Маруева металась по комнатам, периодически возвращаясь к чемоданам с охапкой вещей. Она суматошно отбирала нужное, сбрасывала в угол все остальное и бежала за новой порцией.
Делала она все это демонстративно, изредка поглядывая на бородатого парня, спокойно развалившегося в кресле. Неужели этот франт, этот балбес не понимает всю серьезность своего положения? Ей хотелось встряхнуть его, ударить, разозлить... До чего у него спокойное, надменное, глуповато-мерзкое лицо! Можно просто выгнать его и уехать самой. Но сейчас они повязаны, они в одной лодке. И не удастся спастись поодиночке.
Прибежав с очередной кучей вещей, Маруева вдруг замерла в центре комнаты, бросила все на пол и, сделав несколько вялых шагов, медленно опустилась на диван.
— Послушай, Леонид, — начала разговор Маруева каким-то обреченным голосом. — Ты понимаешь, что через час у нас поезд.
— Понимаю, не дурак. Я готов. Я даже деньги взял на всякий случай — вдруг ты увезешь меня на этом поезде и бросишь на произвол жестокой судьбы... Кстати, а почему мы в Сочи едем поездом? Я предпочитаю на юг — самолетом.
— Милый, а ты действительно глупец, олух, остолоп, балбес!
— Великолепный запас слов! И очень доходчиво. Я сразу понял, почему мы не летим на юг, а будем трястись сорок часов в поезде...
— Мы не летим, Леня, мы не едем — мы бежим. А бежать надо, не оставляя следов, — Валентина говорила с ним, как с ребенком, ласковым, поучающим и ехидным голосом. — Запутывать нам надо следы. А на самолете паспорт надо предъявлять. Выследить нас могут... Впрочем, на поезде мы можем до Харькова доехать, а оттуда — полетим. Там и паспорта показывать не страшно — заграница. Им наши убийства до фени, у них своих хватает.
* * *
Леонид молча встал, взглянул на часы и начал без суеты закрывать чемоданы. Казалось, он решает для себя что-то важное, продумывать свои действия. И действительно, покончив с непослушными замками и ремнями, он неторопливо повернулся, расправил плечи и начал ответную речь тоном официального заявления:
— Я, Валентина Петровна, готов сопровождать вас куда угодно. В Сочи, в Ниццу, в Магадан, наконец. Но давай расставим все точки. Это тебе надо заметать следы, это тебя могут выследить. А я только при тебе. Знаю все и молчу.
— Постой, что ты знаешь?
— Ну, не знаю, так догадываюсь. И я восхищаюсь тобой. Не всякая баба может вот так лихо своего мужа... устранить. Ты, Валентина, молодец!
— Ты что, ошалел? Крыша поехала? Мне-то зачем это надо было? Я бы его всю жизнь доила. Рисковать-то мне зачем?
— Резонный вопрос — зачем? Зачем? А затем, что как мужик он тебя не удовлетворял. Хотел, но не мог. Это первое. Дальше — обо мне он догадывался и злился. Денег тебе давал в обрез. Ты даже машину нормальную не могла мне купить. На «девятке» езжу! И развестись он мог очень просто. И оставил бы тебя без гроша. А сейчас — ты наследница... Давай, кстати, «Хонду» купим, не хочу я на его «Мерседесе» ездить.
— Ты что, Леонид. Все это серьезно? Я и не знаю, как это колоть. Мне уколы всегда в задницу делали. А здесь в вену надо... И шприц! Где бы я шприц достала?
— В аптеке!
— А героин?
— У меня дома. На балконе. Ты прекрасно знаешь, где эта коробочка лежит.
— Вот именно, что у тебя. И оснований у тебя не меньше моего. Если бы мы с Володей развелись, ты бы сейчас о «Хонде» и не мечтал... И потом, ты ведь уже попадался за такие дела.
— Когда это было? Три года прошло. И доказать они ничего не смогли.
— Не доказали, а на карандаш взяли. На тебя у них если не досье, то уж карточка наверняка есть: «Леонид Жидков, подозрение в торговле наркотиками...» И еще, Леонид. Вчера на кладбище сыщик был, — Валентина понизила голос и произнесла последнюю фразу весомо, как самую важную новость.
— Ну и что страшного?