Страница 48 из 61
— Конечно, он говорил правду, — раздраженно сказал Карпухин, — зачем ему врать?
— Спокойно, — Анисимов коснулся ладони Карпухина своими пальцами и отдернул руку, будто ощутил удар электрическим током. Он хотел продолжить, но в кармане Карпухина заиграл мобильник. Звонила Юля — похоже, очень чем-то недовольная.
— Вы собирались заехать к нам, — сказала она, — я больше не могу ждать, мне на работу.
— Так получилось, извините, — сказал Карпухин. — Что у Михаила Яновича?
Вопрос был дурацкий, но другого не придумалось, и он ведь действительно хотел знать о Гинзбурге: как прошла ночь, например, и что будет сегодня.
— Ничего, — сказала Юля. — Маша и Игорь сейчас в полиции, добиваются свидания, с ними адвокат. Никаких действий на сегодня не намечают. Похоже... — она помолчала, — похоже, там решили, что все уже доказано. Вы видели вчерашние новости?
— Да, — сказал Карпухин с сожалением. Лучше бы он их не видел.
— Для них все ясно.
— Вы... — Карпухин хотел спросить, пробовала ли Юля разбираться в компьютерных кодах свекра, но не стал ничего говорить в присутствии Анисимова.
— В общем, я ухожу, — закончила разговор Юля, — и если вы хотите еще... я имею в виду, поработать с компьютером, позвоните мне после четырех, когда я вернусь домой.
Почему-то ей тоже было важно знать, что спрятал свекор в своих файлах. С чего бы она иначе...
— Это... — сказал Анисимов, когда Карпухин спрятал телефон.
— Юлия, невестка Михаила Яновича, — напомнил Карпухин.
Продолжать он не стал, Анисимов открыл было рот, чтобы задать вопрос, но ход мысли его изменился, и он продолжил с того места, на котором остановился:
— Ноам вернулся в школу, это было вечером, солнце уже заходило, и очень хорошо обозначились малейшие трещины в штукатурке... я имею в виду — в здании школы. Он оценил, куда примерно могли попасть пули, если Гинзбург стрелял поверх голов — то есть так, как он утверждает. Ноам поднялся на третий этаж, там довольно широкий карниз, к счастью. Он вылез из окна и... Короче, ниже одного из окон фасада он обнаружил отверстие и в нем — очень сильно деформированную пулю.
— Что?! — поразился Карпухин.
— Пулю, — повторил Анисимов. — Ноам ее выковырял, хотя, по-моему, лучше было оставить как есть, пусть бы полиция сама...
Должно быть, детектив все-таки что-то понимал по-русски, потому что, услышав сказанное Анисимовым, поднял на него гневный взгляд и разразился довольно длинной тирадой, из которой Карпухин понял только два слова: «время» и «расследование».
— О'кей, — произнес Анисимов, внимательно выслушав сыщика, и, переведя взгляд на Карпухина, продолжил:
— Он говорит, что Берман свою версию нашел и будет ее придерживаться, так что... Короче, пулю он положил в пластиковый мешочек и запечатал своей печатью... Отверстие от второй пули ему пришлось искать довольно долго, уже в темноте, точнее, при свете фонарей. Оно оказалось выше окон третьего этажа, метрах в трех правее места, где он нашел первую пулю.
— То есть вы хотите сказать...
— Не я, а Ноам.
— Хорошо, Ноам. Он хочет сказать, что Гинзбург стрелял не дважды, а четыре раза? Это абсурд!
— Вы все еще не понимаете, — с сожалением констатировал Анисимов. — Ноам совершенно определенно выяснил, что было четыре выстрела. Две пули угодили в здание школы, две — в тело убитого. Гинзбург стрелял дважды — в этом нет никаких сомнений. Значит, кто-то сделал другие два выстрела. Вы помните, что некоторые свидетели показали, будто слышали...
— Да-да, — нетерпеливо сказал Карпухин. — Все подумали, что это эхо. Вы хотите сказать... то есть Ноам хочет сказать, будто где-то находился в это время второй стрелок, который...
— Не где-то, — покачал головой Анисимов, — а за школьным забором, в месте вполне определенном, откуда только и можно было выстрелить так, чтобы попасть электрику в спину и затылок. Ноам приехал к школе сегодня рано утром, вчера искать было уже бессмысленно, темно... Да, и нашел гильзу от «Беретты». Одну, к сожалению. Вторую убийца — я имею в виду истинного убийцу — поднял и унес, или она до сих пор лежит в траве, Ноам просто не сумел ее найти. И картина складывается такая: кто-то с пистолетом стоял за школьным забором. Когда электрик бросился от Гинзбурга наутек, тот сделал два выстрела в воздух, а человек за забором, хорошо прицелившись, уложил Кахалани на месте, подставив Гинзбурга и практически приговорив его к пожизненному заключению.
У Карпухина голова не то чтобы кружилась, но ощущение было таким, будто мир потерял устойчивость, и кафе это, и столики, и сидевший рядом израильтянин стали деталями полупрозрачной голографической картинки. Он ухватился обеими руками за столешницу, ощутил ее незыблемую твердость, и опору под ногами ощутил тоже, и только после этого мысли его перестали скакать, будто мартовские коты, он зажмурился, переждал несколько секунд и спросил, надеясь, что никто не обратил внимания на его слабость:
— Кому и зачем нужно было подставлять Гинзбурга?
— Это мы обсуждали с Ноамом перед вашим приходом, — кивнул Анисимов. — Вариантов несколько, и они не кажутся нам верными. Все, естественно, связаны с деятельностью Гинзбурга, с его работами в области ракетостроения.
— Глупости! — воскликнул Карпухин. — Гинзбург в Израиле больше десяти лет. Он со своими идеями уже был в разных ведомствах и никого не заинтересовал. С чего вдруг...
Он замолчал и принялся тереть виски.
— Вот именно, — тихо произнес Анисимов. — Это произошло сейчас, потому что приехали вы. С определенной целью. Вы виделись с Гинзбургом, говорили с ним. И на следующий день произошла трагедия.
— Не понимаю, — пробормотал Карпухин. — Если кто-то хотел устранить Гинзбурга, то не проще ли было...
— Не проще, — отрезал Анисимов. — Это мы с Ноамом тоже обсудили до вашего прихода. Смотрите. Есть человек, чьи разработки, может, и очень интересны, но для государства на данном этапе не важны, существуют другие проблемы. Времена меняются, разработки — учтите к тому же, что полного их содержания никто не знает, Гинзбург держит ноу-хау в секрете, — начинают интересовать военное... ну, не знаю, может, какое-то иное ведомство. А тут появляется эмиссар из России, и возникает опасность, что Гинзбург вернется. Как можно заставить человека остаться, если он принял решение уехать?