Страница 41 из 61
— Разве, — сказал Карпухин, — частные детективы имеют право самостоятельно расследовать уголовные дела? Тем более когда речь идет о... смерти человека?
— Нет, конечно. Детектив нужен, чтобы помочь адвокату выработать верную линию защиты. Такие права у местных частных агентств есть, и нам нужно воспользоваться этим по максимуму.
— Вы думаете, что-то можно сделать?
Анисимов долго молчал.
— Можно, наверно, — сказал он наконец. — Для начала нужно добиться освобождения Гинзбурга под залог. Обычно, когда речь идет об убийстве, израильские судьи не выпускают обвиняемых до суда. Но в данном случае... Если убедить судью, что Гинзбург действовал по инструкции...
— Разве это и так не ясно? — вырвалось у Карпухина.
— Нет, — отрезал Анисимов. — Готовясь к разговору, я навел справки в полиции. Неофициально. Видите ли, и прокуратура, и полицейский следователь убеждены, что у Гинзбурга с Кахалани были какие-то свои отношения, и Гинзбург прекрасно знал, в кого стреляет. На самом деле — с точки зрения прокуратуры — Гинзбург как раз и хотел воспользоваться служебной инструкцией, чтобы прикрыть самое обычное убийство.
Карпухин пораженно молчал, неотрывно глядя на Анисимова, будто ожидая, что тот сейчас скажет: «Ну, я, конечно, пошутил, вы ж понимаете...»
— Не спрашивайте меня, есть ли у полиции улики в пользу такой версии, — сказал Анисимов. — Я не знаю. И это вторая причина, по которой нам нужен частный детектив. Расследование возможных связей конкретных людей — в рамках того, чем занимаются в Израиле частные сыщики.
— Можно ли устроить встречу с Гинзбургом? — спросил Карпухин.
— Думаю, полиция препятствий чинить не станет, — кивнул Анисимов. — Гинзбург — российский подданный, так что... Я уже подал соответствующее прошение, оно рассматривается.
Он посмотрел на часы.
— Мы можем выехать сейчас, — сказал дипломат. — Полицейский участок находится на улице Яркой, отсюда минут десять езды. Беринсон там с утра, а с Мейером поговорим позже...
— Мейер...
— Это частный детектив, Ноам его зовут, — объяснил Анисимов. — Поехали, Александр Никитич!
* * *
Карпухину велено было молчать и в разговор не вмешиваться. Но наблюдать и делать выводы не запрещал никто, этим он и занимался, пока Анисимов и Беринсон, с трудом понимая друг друга (адвокат, как оказалось, по-русски хотя и говорил, но с трудом, а понимал, скорее всего, хорошо если половину сказанного), объясняли Гинзбургу его права в присутствии полицейского следователя Бермана.
За прошедшие сутки Гинзбург, конечно, сильно изменился. Осунулся, это понятно, круги под глазами, тоже естественно, но произошло с ним еще нечто, сделавшее этого энергичного человека стариком, какие обычно ходят по улицам с палочкой, сидят на скамейке в Александровском саду и кормят голубей, ругая их при этом за нечистоплотность. Встретившись глазами с Карпухиным, Гинзбург едва заметно кивнул — узнал, мол, — но прямо к нему обращаться не стал, поняв, видимо, сразу, какую роль играет официальный представитель посольства, а какую — пришедший с ним за компанию посетитель.
— С разрешения полиции, — сказал адвокат (Берман кивнул), — мы обратились в частное сыскное бюро. Они... э-э... как это... пройдут по вашим знакомым.
— Зачем? — индифферентно спросил Гинзбург.
— Для создания портрета, что ли, — вмешался Анисимов. — Амос считает, что это важно для защиты.
— Нисим, — обратился Беринсон к следователю на иврите, Карпухин ничего не понял из их короткого и энергичного обмена фразами, но Берман после этого встал, произнес еще несколько слов, кивнул Анисимову с Карпухиным и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.
Карпухин вопросительно посмотрел на Анисимова, и тот объяснил:
— Амос сказал Берману, что ему необходимо поговорить с задержанным наедине. Следователь не мог отказать, но требовал, чтобы мы с вами тоже покинули помещение. В общем, как видите, удалось уладить...
— Михаил, — Беринсон наклонился к Гинзбургу через стол, — в таких случаях я обычно спрашиваю: намерены вы признаваться виновным? И всегда советую говорить «нет». Пусть полиция доказывает. У них обязательно есть... как это... дырка.
— Прорехи, — подсказал Анисимов.
— Да, прореха в доказательствах. И тогда я... Но сейчас это не пройдет. Тридцать восемь свидетелей, плюс две пули в электрик, плюс две пули нет в ваш пистолет. Если сказать «невиновен», это глупо, да?
— Наверно, — сказал Гинзбург.
— Расскажите, зачем вы это сделал?
— По инструкции я должен...
— Нет, — перебил адвокат, — я знаю, что именно вы должен по инструкция. По инструкция вы должен два выстрел воздух, третий — цель. Да? Вы стрелял два раз, оба — цель.
— Нет, — сказал Гинзбург, глядя на свои сжатые пальцы, — я стрелял два раза, да, и оба раза — в воздух. В третий раз... Знаете, — он перевел взгляд на Карпухина и сказал будто для него одного, — в третий раз я бы просто не выстрелил. Не могу... стрелять в человека. Это невозможно.
— Но из тела извлекли две пули, — мягко сказал Анисимов. — Одна рана была смертельной. Если вы стреляли в воздух...
— Я стрелял в воздух, — упрямо повторил Гинзбург.
— Вы знали Кахалани раньше? — адвокат решил изменить направление разговора.
— Да, — подумав, сказал Гинзбург. — То есть... Да, я его видел несколько раз. И если бы посмотрел на его лицо, когда... Но я отвлекся, он прошел мимо... Просто человек, который почему-то не показал мне сумку. Я крикнул. Он побежал. И чемодан прижимал к себе. Дальше... Стрелял в воздух.
Он замолчал, но в молчании чувствовалась недоговоренность. Карпухин не столько видел, сколько ощущал напряжение, в котором находился Гинзбург. Не то напряжение, когда охватывает страх и понимаешь, что сделанного не возвратить, жизнь сломана, ничего уже не сделать, все слова лишние, и тогда напряженно молчишь, только ждешь результата — сколько... неужели навсегда? Нет, молчание Гинзбурга и его поза почему-то убеждали Карпухина в другом — что-то он хотел сказать, но не решался. Не решался вообще или потому, что в комнате находились лишние люди, которым его слова слышать было не нужно?
Показалось Карпухину, или Гинзбург действительно бросил в его сторону быстрый, но совершенно ясный взгляд? «Надо поговорить». Поговорить или продолжить разговор? Сейчас это было невозможно. Наверно, это будет невозможно и в будущем. До суда. А после...