Босс Альбинос

Глава 15. Вика: Стол

Утро начинается с его руки на моей пояснице, тёплой и тяжёлой, и я лежу с открытыми глазами и смотрю на стену, и в голове строка из сообщения, которую я прочитала ночью, пока он спал, и строка простая, деловая, и каждое слово означает, что бюро моего отца является частью сделки, что его банкротство или выживание вписано в условия международного контракта, о котором Борх не упоминал ни разу.

Он просыпается иначе, чем вчера. Не рывком, не с мгновенной маской, а медленно, и его рука на моей пояснице сжимается, и он притягивает меня ближе, и его губы касаются моего плеча, сонно, мягко, и мне от этого прикосновения хорошо, и мне от этого прикосновения больно, и эти два чувства сосуществуют с такой лёгкостью, будто были созданы друг для друга.

Я не поднимаю тему. Не сейчас. Мне нужно время, чтобы понять, что именно я прочитала и что это означает, и я не из тех, кто бросается обвинениями без доказательств.

Мы завтракаем, и между нами новая динамика: мы вместе, но правил нет, инструкций нет, и тела, которые ночью общались на своем языке, утром при свете теряются, не знают, куда деть руки и глаза. Он по привычке командует: ставит передо мной кофе раньше, чем я прошу, пододвигает стул.

— Я не просила.

— Я просто оптимизировал процесс.

— Оптимизируй свои процессы в офисе.

— Пей. Остынет.

Я пью и смотрю на него поверх чашки, и он смотрит на меня поверх планшета, и его привычка командовать выглядит иначе, когда знаешь, как его руки дрожали ночью над пуговицей моего жакета, и моя привычка огрызаться выглядит иначе, когда он знает, как я выгибалась под ним и шептала его имя.

— Прекрати, — говорю я.

— Что?

— Смотреть так.

— Как?

— Так, как ты смотришь.

— Я смотрю обычно.

— Вот именно.

Под злостью гудит электричество, под колкостями прячется голод, и мы оба это чувствуем, и оба делаем вид, что нет.

К обеду меня накрывает. Простая физическая потребность быть рядом с ним, и я злюсь на эту потребность с той же яростью, с какой злилась в лифте, когда впервые почувствовала его парфюм и не могла перестать дышать. Я иду в его кабинет с вопросом о мероприятии, надуманным и прозрачным, и стучу, и вхожу, и он сидит за столом в рубашке с закатанными рукавами, и на лбу у него очки, и я не знала, что он носит очки, и это открытие делает со мной вещи, несоразмерные своему масштабу.

— У нас мероприятие в четверг, — начинаю я и слышу, как фальшиво звучит мой голос, и он слышит тоже.

Он снимает очки со лба и откладывает на стол.

— Мероприятие в пятницу. Ты перепутала.

— Нет, не перепутала.

— Перепутала. Вика.

Моё короткое имя в его голосе звучит теперь иначе. Не как уступка, а как ласка, и от того, как он произносит два слога, лениво и мягко, у меня плывёт пол под ногами, и я стою на пороге его кабинета и понимаю, что мне нужно развернуться и уйти, прямо сейчас, пока я не сделала того, что собираюсь сделать.

Он встаёт из-за стола. Медленно, не отрывая от меня глаз, обходит стол и останавливается в шаге от меня.

— Ты не за этим пришла, — говорит он, и вопросительной интонации в этой фразе нет даже следа.

— Нет.

— Скажи, зачем.

— Сам скажи. Ты же у нас всё просчитываешь на три хода.

— Просчитывал. — Он делает последний шаг, и между нами не остаётся ничего, кроме его дыхания, и от него пахнет сандалом поверх разгорячённой кожи, и эта смесь действует сильнее чистого парфюма. — До тебя.

Мне нужно сказать колкость, хоть одну, про его очки, которые делают его похожим на профессора, а не на ледяного аристократа, и я открываю рот, и он целует меня, и колкость исчезает, растворяется, как растворяется сахар в горячем кофе, без остатка.

Этот поцелуй не похож на вчерашний. Вчера было отчаяние и дрожь, а сейчас он целует меня уверенно, жёстко, с напором, и его руки на моей талии, и он поднимает меня, и я обхватываю его ногами, и он несёт меня к столу, и бумаги, которые лежали аккуратными стопками, разлетаются.

— Бумаги, — выдыхаю я, когда очередная стопка съезжает на пол.

— Плевать на бумаги.

И это поразительно, потому что этот человек выравнивает салфетки по линейке, а сейчас сметает со стола документы локтем, чтобы усадить меня на освободившееся место, и мне плевать на его бумаги, и ему, кажется, впервые в жизни тоже.

Я на столе, он между моих ног, и мы целуемся так, будто пытаемся доказать друг другу неизвестно что, и его руки нетерпеливые и жёсткие, и мои тоже, и я дёргаю его рубашку из брюк, и пуговицы в этот раз не проблема, потому что я расстёгиваю их сама, быстро и зло, и он стягивает с меня свитер через голову, и волосы лезут в лицо, и он убирает их, и в этом жесте секунда нежности, мимолётная и острая, и она контрастирует со всем остальным так, что у меня сбивается сердце.

Мы торопимся. Оба. Нет медленности вчерашней ночи, нет паузы, нет разведки, есть только голод и нетерпение, и он входит в меня, и я цепляюсь за его плечи, и ногти впиваются ему в кожу, и он выдыхает мне в шею, резко, и я кусаю его плечо, не нежно, а с силой, и чувствую, как его тело вздрагивает, и слышу звук, который он издаёт, низкий и сорванный, и мне от этого звука так хорошо, что я теряю опору, и мои руки соскальзывают, и он держит, обеими руками, крепко, жёстко, и мы двигаемся вместе, и это не похоже на разговор, как вчера, это похоже на спор, на перетягивание, на борьбу, в которой оба хотят вести и ни один не уступает, и от этого перетягивания острота такая, что мне кажется, я не выдержу.

Он шепчет мне в шею что-то, я не разбираю слов, только интонацию, низкую и хриплую, и от неё у меня подкашиваются ноги, которые обхватывают его бёдра, и я сжимаю сильнее, и он ускоряется, и ритм рваный и жадный, и стол под нами скрипит, и чашка, забытая на краю, падает и разбивается, и мы оба не замечаем, и я кончаю первая, с его именем на губах, которое выходит шёпотом, сдавленным и жарким, и он следом за мной, через несколько секунд, и его лицо в моей шее, и его дыхание на моей коже, горячее и неровное.

Мы не двигаемся. Он стоит, я сижу на столе, мои ноги всё ещё вокруг него, его лоб на моём плече, и вокруг нас разбросанные документы, и осколки чашки на полу, и он в расстёгнутой рубашке, а я поправляю юбку, которая задрана до пояса, и мы оба тяжело дышим, и смотрим друг на друга, и в его глазах смех, и в моих тоже, потому что это нелепо и абсурдно и невозможно хорошо.