Страница 47 из 54
Глава 14. Илия: Пуговица
Она передо мной без усмешки и без брони. Лицо бледное, серьёзное, с тёмными кругами под глазами, и губы не сжаты, и глаза не прищурены, и она смотрит на меня так, как не смотрела ни разу за всё время, что мы провели под одной крышей: открыто, без попытки считать мою реакцию и подстроиться.
Я целую её.
Не так, как целовал других. Рвано и неловко, с отчаянием человека, который не целовал так никогда в жизни, потому что никогда так сильно и так долго не хотел и не мог признаться себе, что хочет. Мои губы находят её губы, и промахиваются, и попадают сначала в угол рта, и я поправляюсь, и это нелепо, унизительно, я целовал женщин в темноте с закрытыми глазами и попадал безошибочно, а сейчас промахиваюсь при свете коридорного датчика, потому что руки трясутся и голова плывёт.
Она не смеётся. Она отвечает, и её рот мягкий и тёплый, и она целуется не жёстко и не напористо, а медленно и глубоко, будто пробует, привыкает, узнаёт, и её руки ложатся мне на шею, пальцы в волосы на затылке, и от этого прикосновения вдоль позвоночника проходит волна, горячая и слепая, и колени подгибаются, и я прижимаю её к себе, обеими руками, за талию, и мне нужно больше, ближе, плотнее, и ещё ближе, и я толкаю нас обоих по коридору, к её двери, и мы ударяемся о стену, и она выдыхает мне в рот, и этот выдох вкуснее любого звука, и её бедро проскальзывает между моих, и я вжимаюсь, не успев решить, что вжимаюсь, и слышу её короткий задыхающийся смех, который не насмешка, а разрешение.
Дверь. Комната. Кровать, на которой я спал рядом с ней ночью, на которой проснулся утром с рукой на её животе, и простыни смяты, и подушки сдвинуты, и я не замечаю ничего из этого, потому что моё внимание целиком на ней, на её жакете, на пуговице, верхней, маленькой, обтянутой тканью, и мои пальцы находят эту пуговицу и не могут с ней справиться.
Не могу. Пальцы не слушаются, дрожат, соскальзывают, и я расстёгивал платья, и корсеты, и бельё, и замки, и пряжки, одним движением, вслепую, с небрежностью человека, для которого раздевание другого тела давно стало механикой, а не событием, и сейчас я не могу расстегнуть пуговицу на её жакете, потому что мои руки трясутся, и эта тряска идёт не из мышц, а откуда-то глубже, из грудной клетки, из живота, из того места, где страх и желание перемешались до неразличимости.
Она опускает глаза на мои руки и видит, что я дрожу, и поднимает взгляд, и в её лице понимание, от которого мне хочется отвернуться и сбежать, потому что она видит: что я, Илия Борх, не могу расстегнуть кусок ткани, потому что это она, и с ней всё иначе, и я не знаю правил, и мне страшно.
— Помочь? — спрашивает она без насмешки.
— Нет. — Пальцы соскальзывают снова. Пауза. — Да.
Она берёт мои руки и подносит к губам, целует костяшки, одну, вторую, и мои пальцы всё ещё дрожат, и она чувствует эту дрожь своими губами, а потом кладёт мои руки себе на талию и расстёгивает жакет сама, медленно, пуговицу за пуговицей, не спуская с меня глаз.
Жакет падает на пол. Под ним простая чёрная майка, и бретельки тонкие, и ключицы, и ложбинка между ними, и мне нужно остановиться, посмотреть, запомнить, но я не могу остановиться, потому что её руки уже на моей рубашке, и её пальцы быстрее моих и увереннее, и пуговицы поддаются ей одна за другой, и рубашка расходится, и её ладони ложатся мне на грудь, и от этого прикосновения, ладони на голой коже, я издаю звук, короткий, непроизвольный, и мне стыдно, но ей не стыдно, она слышит этот звук и прижимается ближе, и её рот на моей шее, и её язык находит ямку под кадыком, и я запрокидываю голову и слышу собственное сорванное дыхание со стороны.
Кровать. Она подо мной, я над ней на локтях, и я смотрю на неё сверху, и моё дыхание сбито, и её тоже, и я тяну её майку вверх, и она поднимает руки, помогая, и я вижу её тело, её живот и рёбра, и грудь с затвердевшими сосками, тёмными в полусвете из коридора, и у меня пересыхает во рту, и её кожа теплее под ладонями, чем я представлял, а я представлял, я запрещал себе и всё равно представлял, и руки снова не слушаются, и я останавливаюсь, замираю, и она ждёт, и не торопит, и тишина между нами не неловкая, а густая и тёплая, как воздух в комнате, и в этой тишине слышно, как мы оба дышим, и мне нужно сказать хоть слово.
— Вика.
Мой голос сломанный, я слышу это сам, каждый звук даётся мне с трудом, и она слышит это тоже и тянет меня вниз за шею, и я опускаюсь, и наши тела соприкасаются, и мне горячо, и ей горячо, я чувствую жар её кожи, и мы оба торопимся и оба медлим одновременно, и эта двойственность, это перетягивание между «быстрее» и «подожди, дай запомнить», делает каждое движение невыносимо острым.
Я снимаю с неё оставшуюся одежду, медленно, стягивая ткань по бёдрам, и она приподнимается, помогая, и вот она вся, целиком, в слабом свете из приоткрытой двери, и мне нужно закрыть глаза, потому что если я буду смотреть на неё и одновременно чувствовать её, то не выдержу, и я закрываю глаза и веду губами от её ключицы вниз, медленно, накрываю ртом сосок, и она втягивает воздух сквозь зубы и прогибается, вжимаясь в мой рот, и я спускаюсь ниже, по рёбрам, по животу, к острой косточке бедра, и её кожа на вкус тёплая и чуть солёная, и она дрожит под моими губами мелкой дрожью, которая передаётся мне, и её пальцы в моих волосах сжимаются, и разжимаются, и сжимаются снова, и она дышит так, будто воздуха не хватает, и мне нравится, что ей не хватает воздуха, и мне от этой мысли стыдно, и мне от этого стыда ещё больше нравится, и всё это перемешивается внутри и давит на рёбра.
Я целую внутреннюю сторону её бедра, нежную и горячую, и её колени раскрываются шире, и она произносит моё имя выдыхая, и когда я касаюсь её губами там, где она горячее всего, её спина выгибается дугой, и пальцы в моих волосах сжимаются до боли, и эта боль правильная, нужная, она держит меня, потому что всё остальное во мне плывёт от её вкуса и от звуков, которые она перестала сдерживать, и я учусь её слышать, где медленнее, где сильнее, где замереть и дать ей самой двинуться навстречу, и это учение слаще всего, что я умел до неё.
— Смотри на меня, — шепчет она, и её пальцы тянут меня вверх, к её лицу.
— Не могу.
— Почему?
— Перегорю.
— Перегорай, — говорит она мне в губы.
Я открываю глаза. Смотрю. Её лицо близко, зрачки огромные, губы припухшие, и она смотрит в ответ, не отводя взгляда, и я горю, и не сгораю, и это открытие само по себе стоит всего.