Страница 2 из 54
— Планировка. Панорамное остекление в гостиных, от пола до потолка, красивые рендеры, прекрасный вид. На северную сторону, — я делаю паузу, чтобы зал успел это услышать. — Вы отдали лучшую плоскость фасада стороне, которая не получает прямого солнечного света ни в один месяц года. Жильцы будут смотреть на красивый вид в рассеянном полумраке, потому что солнце у них за спиной, в коридоре, где окон нет. Для кого вы это проектировали? Для вампира? Для человека, который боится солнца?
Я произношу это как риторический вопрос, как финальный гвоздь, и зал реагирует правильно: кто-то хмыкает, кто-то кивает. Хорошая фраза, точная, злая. Я довольна собой ровно до того момента, когда поднимаю глаза на Борха и вижу, что его пальцы на краю трибуны побелели. На одну секунду, не дольше, потом расслабляются, и лицо ровное, и голос ровный, и ничего не произошло, но я это видела, и я не понимаю, почему именно эта фраза, а не «безвкусица», не «нувориши», не «архитектурная пустота», именно эта, про человека, который боится солнца, заставила его стиснуть пальцы на дереве.
Лена рядом, кажется, перестала дышать. Константин Ильич медленно разворачивает очередной леденец. Я смотрю на Борха, ожидая того, чего ожидала бы от любого человека на его месте: холода, ярости, снисходительной усмешки, короткого уничтожающего ответа, который поставит зарвавшуюся девчонку на место. Он стоит за трибуной, и его пальцы расслабленно лежат на краю, и он смотрит на меня, и в его лице нет злости. Там интерес. Чистый, внимательный, сосредоточенный интерес, с которым рассматривают чертёж, когда в нём обнаруживается неожиданное решение. Он смотрит на меня так, будто я сказала не «безвкусица», а нечто, от чего стоит слегка наклонить голову и прищуриться, чтобы рассмотреть получше.
— Спасибо, — говорит он, и голос его не изменился ни на полтона, ни на долю градуса, будто я только что похвалила его рендеры, а не разнесла проект перед сорока профессионалами. — У кого ещё есть вопросы?
Я сажусь. Лена шепчет мне в ухо, что я сумасшедшая, и в её голосе восторг пополам с ужасом. Заседание продолжается, кто-то задаёт вопросы о бюджете, кто-то хвалит экологический раздел, но я уже не слушаю, потому что чувствую на себе его взгляд, как чувствуют сквозняк, как чувствуют, когда за спиной открыли окно. Он больше на меня не смотрит, я проверяю дважды, и всё равно чувствую.
Заседание заканчивается. Я собираю блокнот, ручку, телефон и выхожу в коридор быстрым шагом, не оборачиваясь, с единственной мыслью: туалет, вода, тишина, две минуты одна. Дверь женского закрывается за мной с мягким щелчком, и я упираюсь ладонями в холодную раковину, и поднимаю глаза на своё отражение в зеркале: бледная, каре чуть растрёпано, чёлка лезет в глаза, губы сжаты. Я открываю кран и подставляю запястья под ледяную воду, и считаю до десяти, и пульс начинает замедляться, и мне становится легче, и я думаю: всё, Валевская, ты сказала что хотела, он услышал, зал услышал, теперь можно выдохнуть и забыть его взгляд, который не был злым, и это неважно, не имеет значения, не должно иметь значения.
Дверь за моей спиной открывается.
Я вижу его в зеркале раньше, чем слышу шаг: платиновые волосы, графитовые брови, серый костюм, который стоит как мой годовой бонус. Борх стоит в дверях женского туалета, и выражение его лица такое, будто он заходит в собственный кабинет. Его пальцы находят замок и поворачивают, не глядя, без паузы, с уверенностью, от которой у меня перехватывает дыхание, хотя ничего не произошло. Но люди не делают это в туалете после публичного разгрома своего проекта.
Я не оборачиваюсь. Смотрю на его отражение, и он смотрит на моё, и между нами зеркало и два метра кафельного пола, и я заставляю свои пальцы отпустить край раковины, потому что мои костяшки уже белые и это видно.
Он подходит на шаг, и сандал снова заполняет мне лёгкие, как в лифте, только теперь он ближе, и я ненавижу себя за то, что заметила, как он пахнет, за то, что запомнила с первого раза, за то, что тело реагирует на запах раньше, чем голова успевает напомнить: это человек, который проектирует позолоченные атриумы.
— Вы забыли.
Он кладёт на раковину ручку. Аккуратно, параллельно крану, в сантиметре от моих пальцев. И не отходит.
Его отражение смотрит на моё. Рот закрыт, глаза спокойны, и в них всё тот же интерес.
Я не оборачиваюсь.
Глава 2. Илия: Ручка
Жилка у неё на шее бьётся часто, неровно, как будто внутри мелкое перепуганное животное пытается пробиться наружу сквозь тонкую кожу, и я смотрю на эту жилку в зеркале, на маленький участок шеи между краем чёрного каре и воротником жакета, и считаю удары.
Она стоит, вцепившись в раковину, лицо бледное, скулы острые, губы сжаты в линию, которую можно было бы назвать упрямой, если бы у меня было настроение подбирать эпитеты. Её глаза в зеркале зелёные и карие одновременно: при этом освещении, в мертвенных лампах, изумрудный тон выигрывает, и они кажутся кошачьими, звериными, злыми.
Она не оборачивается. Это важно. Это первое, что я замечаю и откладываю в дальний ящик.
Я видел с трибуны, как её зубы вонзились в колпачок ровно в тот момент, когда она дочитывала мою презентацию про атриум, и понял, что она разнесёт проект, за тридцать секунд до того, как она встала. Ручка лежит в сантиметре от её пальцев, мой предлог, мой пропуск, мой способ сказать «я заметил тебя» на языке, который не требует слов и не оставляет формальных улик.
Она молчит секунду, другую, третью. Потом её отражение слегка поворачивает голову, самую малость, и губы размыкаются.
— Вы ведь в курсе, что это женский туалет?
Голос ровный, суше, чем я ожидал, и в нём нет страха, только усталое раздражение, как будто она привыкла, что красивые мужчины в дорогих костюмах вламываются к ней в уборную, и это скучно. Мне нравится, как она строит фразу. Вопрос, но без вопросительной интонации: констатация, прикидывающаяся вежливостью.
— Вы забыли ручку, — говорю я, и мой голос тоже ровный, и я слежу за этим, потому что контроль мне необходим здесь больше, чем обычно, по причинам, которые я пока предпочитаю не формулировать.
— И вы решили, что это не может подождать.
Не вопрос. Констатация.
— Не люблю беспорядок в своем пространстве.