Страница 116 из 132
План у Володи созрел далеко не сразу. Еще сколько-то времени он вел существование совершенно растительное, покорное, безмолвное, будто один из породистых фикусов на подоконнике городской квартиры Воронцовых. Наступил девяносто первый год, который Володя, выражаясь официально, «встретил в кругу семьи» – сидел за столом рядом со своей новой родней, а потом позвонил матери. От вымученной улыбки болели щеки, будто весь новогодний вечер она держалась на тугих деревянных прищепках. Где-то глубоко внутри себя Володя опускался на самое-самое дно холодного кровавого океана под толщей кровавых льдов. Он решил пустить все на самотек. Авось переломается из человека в упыря.
Ты ведь больше не боишься произнести это слово, да, Володя?
В январе внезапно разразилась денежная реформа – поспешная, судорожная, как и все действия правительства в последнее время. Три дня, что были отведены для обмена старых купюр на новые, НИИ фактически не работал, все стояли в очередях к сберкассам. Обменять можно было сумму, равную ежемесячной зарплате, а со счета теперь разрешалось снимать не более пятисот рублей в месяц. Володя по указу Воронцова еще раньше снял со счета все свои сбережения (когда-то ведь так мечтал купить «Волгу», осел) – и в дни реформы отдал тестю с подозрением, что больше их не увидит. Но вскоре Воронцов вернул ему хрустящие новенькие купюры и посоветовал все-таки купить машину, прямо сейчас, «потому что скоро эти деньги ничего не будут стоить». Володя и сам видел неким внутренним зрением ту темную пропасть, в которую вот-вот окончательно рухнет экономика страны.
И над всем этим непрестанно кровоточила кремлевским светом его личная алая звезда в голове, сияла и зияла неумолимым голодом.
Несколько недель подряд Володя дисциплинированно ходил в келью старика-Воронцова пить говяжью кровь. Каждый день, хотя от мерзкого пойла бурчало в животе и накатывала тошнота. Сабина, Модест Воронцов и прочие знали, что Володя осушает стариковские запасы, но ничего не говорили на сей счет: видимо, попытка продержаться на диете из животной крови тоже была обычным этапом, через который проходило большинство новообращенных. Кровь несчастных бычков отчасти помогала против едкого алого сияния в голове – теперь чертова красная лампа светила словно сквозь мутное, заляпанное грязью стекло – но все равно горела не переставая, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.
В конце концов он сорвался. Сам попросил у Воронцова ключи от подвала постройки на задах (называй вещи своими именами: тюрьмы) и пошел туда сквозь остекленевший от февральского мороза сад. Сухой мелкий снег шуршал под ногами, будто песок. «Либо я сейчас свихнусь, либо у меня отшибет страх и совесть, – твердил себе Володя, трясущейся рукой вставляя ключ в скважину. – Меня устроит и то и другое. Лишь бы уже наконец перестать быть собой».
Безвольные люди в подвале. Яростное помрачение сознания, извращенно похожее на то, что накатывает во время соития, только куда сильнее, – а экстаз от утоления голода ни с чем не сравнить, в человеческой жизни Володя не испытывал ничего подобного. На сей раз получилось еще хуже, еще грубее, чем тогда, впервые. Кровь из развороченной зубами раны на шее узника хлестала будто вода из колонки.
Володя сел рядом на пол. Дно холодного кровавого океана, властвовавшего в его сознании, раскололось трещиной, чтобы выплеснуть кровавую магму его личной преисподней. Володя ждал, когда же его «я» наконец вывернется наизнанку, пересоберется на атомарном уровне и он начнет ощущать все происходящее как-то по-иному (как животное? как инопланетянин?) или же вообще перестанет чувствовать что-либо. Но все оставалось по-прежнему: липкий тяжелый ужас, катастрофическое ощущение непоправимости происходящего. Отвращение, да что там – ненависть, острейшая, как скальпель, ненависть к себе.
Человек затих, и только тогда Володя вдруг обратил внимание, что деревянный пол подвала теперь застелен линолеумом мерзкого темно-кирпичного цвета – оттенка засохшей крови. Видимо, чтобы легче тут было прибираться после трапез новообращенного. Или чтобы он сам вытирал лужи крови. А вон и тряпки с ведром на видном месте. У нас порядок такой: поел – убери за собой.
Володя закрыл лицо руками. Когда отнял ладони, оказалось, что все подвальные узники смотрят на него. Кто-то идиотически покачивался, кто-то стоял неподвижно. Но взгляды всех до единого следили за ним не отрываясь.
– Что ж вы меня не убьете? – горько спросил Володя. – Вы могли бы растерзать меня голыми руками. Каким бы бессмертным я ни был. Вас ведь много.
Узники молчали. Их живые глаза горели на безвольных дебиловатых лицах будто сквозь прорези в резиновых масках.
– Если я вас выпущу отсюда – убежать сможете? – без толку спросил Володя.
Ну а если позвонить в милицию, подумал он. Ага, и что сказать – помогите, меня обратили в упыря и заставили жрать человечину? Помогите, руководитель лаборатории космопрома держит людей в подвале и со всей своей семейкой пьет их кровь?
«И даже если сюда действительно явится милиция – что потом Воронцовы сделают со мной?.. И куда, кстати, они девают трупы „выпитых“?..»
Помогите. Помогите!!!
Крик так и остался биться где-то внутри, будто птица, залетевшая в темную пустую комнату. Володя молча поднялся с пола, подумал и взял тряпку с ведром. Вошкать тряпкой в кровавой луже было вроде епитимьи – откуда-то в Володином атеистическо-комсомольском сознании всплыло именно это слово, это понятие. И еще одно: грех. Именно теперь Володя осознал, что «грех» означает вовсе не поповскую мракобесную болтовню – нет, это физически ощутимая скверна, зловонная грязь, вроде трупных соков, пропитавшая все твое существо.
«Мы не предаем. Не изменяем. Не бросаем», – помнится, сказала однажды Сабина. И ведь разве не это кредо Володя так хотел гордо пронести через всю свою семейную жизнь? В отличие от предателя-отца…
Но как можно мириться с тем, что живешь в семье убийц?! Разве это, в конце концов, не еще большее предательство?
Первый проблеск плана появился ночью, последовавшей за тем самым вечером, когда Володя после второго в своей жизни убийства молча вернулся в дом и отдал ключи Воронцову – и заодно приметил, куда тот их положил. Как не раз бывало прежде, воскресным вечером Воронцов и его жена уехали в город, оставив Володю с Сабиной хозяевами дачного дома (если забыть о старике, жившем в цоколе).