Пепельная тетрадь

Володя поднялся с дивана, чтобы помочь Сабине развесить разноцветные шары, в каждом из которых отражалась нарядная комната и крошечная пара, что выглядела вполне идиллически, будто с обложки ежемесячного журнала «Семья и школа». Не хватало только, скажем, маленькой девочки в белой блузке, тыкающей в клавиши пианино (а оно, кстати, в комнате было). «Хорошо, если у нас когда-нибудь будет хотя бы один ребенок», – помнится, сказала Сабина. Они не занимались любовью уже больше месяца; впрочем, спешить им было некуда. Твари вроде Сабины (и тебя, Володенька), по-видимому, вполне способны размножаться, даже если им стукнет несколько веков.

«Любовью… Я ж ее не люблю, – подумал вдруг Володя так отчетливо, будто эти слова кто-то произнес у него над ухом. – Я же никогда ее не любил. Черт возьми, ну как меня угораздило во все это вляпаться!»

Сабина принялась распутывать новогоднюю электрическую гирлянду – несколько метров темно-зеленых проводов с разноцветными фонариками. Ежегодный ритуал. Как бережно ни складывай в коробку – все равно через год окажется перепутанной с нарочитой издевательской замысловатостью. Оставив жену (да, жену, до сих пор ведь даже мысленно произносить дико) за этим занятием, Володя вышел из дома и направился налево, под гору, вдоль каменной стены.

К неприметной двери за заснеженными кустами.

Наглухо зашторенное окно было темным и тихим. Тем не менее, когда Володя постучал, ему отворили. На пороге стоял старик в неопрятной одежде, изгвазданной на груди кровавыми пятнами. Но все-таки это была хотя бы не человеческая кровь. Как и в прошлый Володин визит, старик уставился на него с ироничным интересом.

– Ну что, Владик, как дела? – Вопрос прозвучал вполне издевательски.

– Как сажа бела, – в тон ответил Володя, обогнул старика и деловито направился к холодильникам. Отличная возможность проверить, годится ли кровь животных на то, чтобы притушить красное сияние в голове – а оно снова разгоралось с каждым днем все сильнее, все мучительнее. Банки с говяжьей кровью все так же стояли плотными рядами на полках, напоминая сезонные заготовки.

С мрачной решимостью Володя вытащил одну из банок, тяжелую, ледяную и отвратительно скользкую. Поискал взглядом чистую посуду, но, как и в прошлый раз, все многочисленные тарелки, миски и кружки в комнате были испакощены подсыхающими багровыми потеками. Тогда Володя принялся пить прямо через край банки, рискуя облиться густой холоднющей жижей. Он старательно, гулко глотал, давясь, – но не случилось ничего подобного тому отнимающему разум экстазу, какой он испытал, отведав крови человеческой. Животная кровь вызвала лишь тошнотные спазмы в желудке. Но Володя продолжал пить.

– Смотрю, до тебя дошло, – покивал старик. – И как тебе цена вечной молодости? Впечатлила?

Холодная бурда так и просилась обратно, но Володя заставил себя выдуть полбанки и только тогда обернулся к старику. Мутило. «Как бы не блевануть тут. А хотя черт с ними со всеми. Переживут».

– Кем вы приходитесь Воронцову? – Что-то в Володином голосе заставило старика замять ироничную ухмылку.

– Модесту-то? Я его отец.

– Вы обращенный? – В сущности, Володя уже знал ответ и на этот вопрос. Просто хотел подтвердить догадку.

Старик тяжело опустился на диван.

– Когда-то я был младшим сыном в большой семье обедневшего помещика. Смазливым мальчишкой вроде тебя. Этому пустоголовому мальчишке так льстило, что его выбрала молодая графиня из рода Воронцовых… и что никто и слова не сказал против мезальянса.

– Вы не похожи на того, кто родился в прошлом веке. Разговариваете слишком современно.

– А как я, по-твоему, должен разговаривать? Со словоерсами, будто персонажи Достоевского? Вон, – старик указал на телевизор, притулившийся на тумбе в углу, за холодильниками, так, что Володя прежде его и не замечал, – мой главный поставщик актуальной языковой среды. А еще поганцы-внуки.

Володя вспомнил, как Сабина облизывала окровавленные губы, и не стал уточнять насчет «поганцев». Спросил о другом:

– Вы такой немощный, потому что вам невмоготу оказалось убивать людей? А крови животных для таких, как вы, хватает только на то, чтобы не дать вам подохнуть?

– Не так уж ты, оказывается, и глуп. Только я тебя поправлю: не «вы». Мы.

– Обращенных можно как-то… обратить назад? – Только когда вопрос вырвался, Володя осознал, что вот теперь-то сморозил настоящую глупость.

Старик вновь ухмыльнулся:

– «Мама, роди меня обратно». Не выйдет, Владик. Это билет в один конец. Или в бесконечность, если тебя так больше устроит.

Володя обвел взглядом сумрачную захламленную комнату. Вот что его ждет, если он будет противиться своей новой природе и пить только кровь животных. Вечная старость. Вечная немощь в четырех стенах под присмотром менее щепетильных в вопросах морали родственников.

– Такие, как вы… и как я… могут покончить с собой? Понимаю, застрелиться у меня с такой регенерацией вряд ли выйдет. А если под поезд? Чтобы напополам разрезал?

Старик посмотрел Володе в глаза.

– Можешь попытаться. Но скажу тебе по опыту: страх тебя не пустит. Именно бессмертному страшнее всего умирать.

– А эти… Воронцов и прочие… не пытались от вас избавиться?

– Эх, Владик, ты так и не понял. На нашу беду, в нас слишком много человеческого. А главное человеческое это что? Способность любить. Ты бы разве попытался избавиться от своего больного отца?

– Да уж, много в кровопийстве человеческого.

– А газовые камеры – это ведь тоже человеческое, Владик.

– Так ведь можно же забирать кровь у людей, ну не знаю… культурно. – Володя вымученно усмехнулся. – Как в донорском пункте.

– Попробуй. Я проходил и через это. Сцеженной крови тебе хватит всего на сутки. Вероятно, Модестовы приятели-ученые уже знают, в чем тут фокус. Для полного утоления голода нужно пить из человека. Ты пьешь не просто кровь. Ты пьешь саму жизнь…

Володя заметил, что все еще сжимает в руках банку, и осторожно поставил ее обратно в холодильник. Сел на диван рядом со стариком и долго, долго молчал, глядя, как задернутое окно наливается сизой мглой.

– А вы бы смогли меня убить?

– Пошел на хер, – со смаком ответил старик. – Сам разбирайся.

– Как мне теперь жить-то? – произнес Володя шепотом, на одном лишь выдохе, но старик услышал.

– Не знаю, Владик. Не знаю. Как получится.