Страница 113 из 132
Воронцов отпер еще одну дверь. Вниз, поворачивая, вела внушительная каменная лестница. Володя почуял тот запах, что уже ощутил однажды – когда набрел на это сооружение в поисках дачного туалета, давно, в другой жизни, будучи беззаботным Володей Ивашиным, а не помешанной на крови тварью по имени Влад Воронцов. Тяжелый плотский запах какого-то зверья, содержащегося в тесноте и неволе. Нет. Запах человеческого тела. Несвежего, засидевшегося в замкнутом помещении. Но вполне пригодного в пищу. Вот черт!
Еще одна дверь. Замок заскрежетал с таким глухим хрустом, с каким ломаются кости под зубами. Воронцов и здесь не стал включать свет, но холодного сумеречного свечения крохотных окон под потолком вполне хватило, чтобы разглядеть всё. И всех.
Их было около дюжины. Люди с потерянными, пустыми лицами сидели либо лежали на дощатом полу – или кружили в центре довольно большого по дачным меркам помещения, будто листья в ленивом водовороте. Никто из них даже головы не повернул на звук открываемой двери. Иногда люди дотрагивались друг до друга. Иногда озирались. Они не были совсем безумны: расставленная по периметру помещения мебель, какая-то еда на столах, наконец дверь в углу, ведущая в отхожее место, – люди, по-видимому, умели всем этим пользоваться и настолько привыкли к расположению всех предметов, что находили их на ощупь в темноте. Понаблюдав за ними несколько минут, Володя наконец понял, кого эти люди ему напоминают. Стариков в маразме.
Кстати сказать, стариков здесь не было. Заключенные (а как их назвать иначе?) были молоды. Не походили на пьяных. Однако явно лишились связи с миром вокруг.
– Молодежь, приезжающая из глухой провинции на заработки. Юные бездельники, потерявшие документы. Выпускники детдомов. Вот наш главный ресурс, – раздался над ухом голос Воронцова. – Те, кого не ищут. Те, кто никому не нужен, кроме нас.
– Что с ними? – пробормотал Володя. – Вы им что-то колете?
– Нет надобности. – Легчайший льдистый смешок Воронцова пробежал по спине подобно поземке. – Наша природа, к счастью, учла законы человеческого сообщества. И позаботилась о том, чтобы разумная жертва не запоминала разумного хищника – ведь оба живут в одном социуме. Уже после одного укуса у молодого человека, как правило, возникает провал в памяти и кратковременное отсутствие воли. Списывают на забывчивость, на усталость. Исключения редки. После нескольких укусов можно говорить о стойкой амнезии[6] и выраженной абулии[7]. У пожилых первый же укус вызывает необратимые нарушения в психической деятельности. Но все равно – запомни, Влад: не стоит рисковать, выходя на улицы. В былые времена на нас открывали охоту из-за подобных вещей. Запас провизии следует держать под рукой.
– И после первого же укуса у человека возрастает вероятность старческого слабоумия, – без выражения произнес Володя.
– Есть такое. – Воронцов искоса глянул на него.
Володю отчаянно затошнило от понимания, что́ ему сейчас предстоит сделать, – и вместе с тем от голода, многотонного в тротиловом эквиваленте, что прямо-таки разносил в клочья нутро и сознание. Он подошел к подвальным обитателям ближе. За оконцами густела чернота, и мрак в помещении становился слишком плотным даже для существ с кошачьим зрением, черты лиц казались размытыми, и люди как никогда напоминали Володе бездушные бурдюки с кровью. Так было даже лучше. Легче. Запах теплой плоти отнимал остатки рассудка, в голове беззвучно ширилось ядерное облако алого взрыва.
«Это теперь другой вид, – мысленно сказал себе Володя. – Ты ведь ешь представителей других видов. Коров, куриц и рыб. Ты же знаешь, как их убивают. А здесь и убивать не надо… наверное… Что-то вроде насильственного донорства», – от последней мысли дыхание перебил то ли смешок, то ли всхлип. Воронцов молча наблюдал за Володей из угла; у самых его ног лежал один из узников.
«Ты ведь так хотел увидеть, как люди будут покорять дальний космос. И увидишь! Такой… способ питания… ведь далеко не самая большая плата за космическое будущее. И за… бессмертие. Правда?..»
Воронцов одной рукой поднял за шиворот лежавшего человека и обнюхал его так, как хозяйки нюхают зачерствелый хлеб, чтобы понять, не заплесневел ли тот.
– Этот всё, – вполголоса сказал Воронцов показавшейся в дверях Сабине.
– Можно допивать? – тихо спросила та. Воронцов кивнул.
«Что?!» – раздался в дальнем углу сознания слабый голос. Там, куда еще не добралась волна алого взрыва. Там, где еще оставалось что-то от человека Володи Ивашина – представившегося на миг в виде далекой мальчишеской фигурки, на которую неслось багровое цунами. А затем все вокруг затмило нестерпимое алое сияние – как если бы ядерная бомба шарахнула в океане крови. Ударная волна разнесла в пыль все, с чем Володя до сего мгновения отождествлял себя: разум, самообладание, совесть, стыд… страх. Теперь Володя стал лишь тем, кто утоляет голод. Вне любых оценочных категорий. И было самое последнее мгновение: кто-то зажег в подвале свет. Может быть, Сабина, которая собралась допивать. Алое сияние в голове смешалось с золотым светом снаружи – Володя успел увидеть человека, к которому бросился. Глаза этого человека. Они не были пустыми, как у маразматика или сумасшедшего. Человеческий разум – живой и ясный – метался в них, натыкаясь на неприступные стены, возведенные в мозгу той отравой, что струилась в крови после нескольких укусов (Володя успел заметить и тонкие, едва видные шрамы на шее). Человек явно понимал, что с ним здесь происходит, – но ничего не мог поделать.
А в следующий миг зубы Володи впились в человеческую плоть, и во всем мире остался только вкус и запах крови. И длилось это столько, сколько длятся геологические эры.
Когда он поднялся – оказывается, стоял возле упавшего человека на четвереньках, будто животное, – то кровь, густая, соленая, липкая, струилась у него изо рта, заливая рубашку, словно ему пробило легкое, только это была чужая кровь. В дурмане сытой осовелости Володя посмотрел себе под ноги. Человек подергивался в последних конвульсиях, шея у него была разворочена так, что в алом месиве рваного мяса белел позвоночник. Лужа крови ширилась на полу, тонко сочась в щели между грубыми досками. Остальные люди тупо застыли вокруг подобно манекенам. Они казались пораженными самой глубокой стадией олигофрении – если бы не их живые, отчаянные глаза, в которых читались ужас и безнадежность. Так, должно быть, бычки на скотобойне смотрят, как забивают их собратьев.