Пепельная тетрадь

Крови тем временем выдавали Володе все меньше. Полчашки, треть чашки. Четверть. Уже только по разу в день, вечером. Поначалу Володя даже обрадовался – закончилось его обращение, и теперь-то он наконец сможет обойтись без жуткого упыриного пойла (упыриного? кажется, именно тогда он впервые осмелился хотя бы мысленно произнести это слово). Будет есть нормальную человеческую пищу – пусть невкусную, пресную (мясо, рыба, птица – тоже кровь, просто не человечья, тебе спокойнее, Володя?).

И вот тогда пришел голод. Нет, не так: ГОЛОД.

Никаких аршинных букв не хватило бы, чтобы передать всю силу того чувства, которое начало мучить Володю после сокращения кровавого пайка. В голове будто зажегся алый светодиод. Сначала он просто горел, днем и ночью, подкрашивая все, что Володя видел, мыслил, чувствовал, в кровавые тона. Володя листал на работе документацию и сглатывал, представляя вкус крови на языке. Он ехал домой – и березы вдоль трассы, уже позолоченные осенью, озаренные закатным солнцем, казались облитыми кровью, и хотелось наброситься на них, ободрать ветви, слизать кровавые отблески с каждого листа. Жили они с Сабиной по-прежнему на даче, водитель Воронцовых привозил их в город каждое утро и отвозил обратно каждый вечер, и Володя не спрашивал почему: слишком многое в последнее время ему приходилось принимать как данность.

«Это пройдет», – твердил себе Володя. Никому ничего не говорил и терпел.

Светодиод рос, разбухая, как бутон инопланетного цветка. Теперь сутки напролет в голове сияла кроваво-алая лампа. Володя плохо спал, ворочался рядом с Сабиной, тихой, неподвижной и прохладной, как утопленница. Занимались любовью они редко – и только тогда, когда Володе удавалось представить на месте Сабины Наташку. Но, по-видимому, сдержанность в таких делах вообще была характерна для того вида существ, к которому Володя теперь принадлежал.

К концу октября алый свет в голове застил все. Сосредоточиться на работе Володе удавалось лишь чудовищным усилием воли. Он с трудом отдавал себе отчет в том, что происходит вокруг, и порой не слышал, когда к нему обращались. Коллеги советовали взять больничный и провериться на малокровие и язву желудка. За какие-то пару месяцев Володя сильно исхудал, а в глазах появился мертвенный слюдяной блеск, который пугал его самого. Против воли взгляд теперь постоянно шарил по шеям окружающих – так озабоченный мужик таращится на ноги каждой встречной женщины. Ощущение чужого пульса отдавалось боем в висках. Однажды в обеденный перерыв, в столовой, Володя вдруг понял, что вполне может наброситься на стоящего перед ним в очереди человека – молоденького инженера, шею которого, длинную, свежую, как у девчонки, натер до пунцового мерцания неуклюжий ворот дешевой рубашки. Вот прямо сейчас. Схватить за плечи, дернуть к себе и… Рот наполнился вязкой слюной.

– Мне пора в психушку, – глухо сказал Володя чуть позже, нахохлившись на лавочке, сунув руки в карманы пальто, глядя на рваные хлопья первого ноябрьского снегопада.

– Все образуется, – улыбнулась Сабина, дотрагиваясь до его руки тонкими пальцами, бледными и холодными, как падающий кругом снег.

Паек в виде чашки крови Володе теперь вовсе перестали выдавать. Он и не просил. Все еще тоскливо надеялся, что как-то переможется, перетерпит, хотя теперь даже за дачную калитку выходить было страшно – ведь каждый встречный человек, кроме Воронцовых (хотя разве они люди?), вызывал ужас: воспринимался не как живое существо, а как ходячий мешок с кровью – вроде пухлых полиэтиленовых пакетов, что разморенные летним зноем горожане уносят от желтого прицепа-цистерны с надписью «КВАС». Стоит случайно проткнуть такой пакет – и жидкость ударит тугой струей, только успевай подставлять рот. Стоит проткнуть человека – и эффект будет тот же самый. Литры живительной влаги.

– Мне больно смотреть, как он мучается, – однажды вечером услышал Володя, проходя мимо гостиной, где Сабина тихо разговаривала о чем-то с отцом. Володе теперь вообще не сиделось на месте, он бесцельно шатался по дому, чувствуя себя мертвецом. Ходячим мертвецом, влекомым куда-то ядовитым красным сиянием в голове.

– Инстинкты должны запуститься сами, – прозвучал голос Воронцова. – Спешить опасно. Инстинкты должны идти впереди психики, впереди человеческой морали. Иначе – сама знаешь, что получается. Пример у нас есть.

– В конце концов инстинкты запустятся у него прямо посреди рабочего дня.

– Не думаю. Самообладание у Влада великолепное.

Знал ли Воронцов, что Володя подслушивает? Наверняка. И похвала наверняка была произнесена не без умысла. Потому что плотина молчания, которую Володя возводил с лета, внезапно рухнула. Он больше не мог бороться с тем, что поселилось в нем после обращения, – или все-таки с самим собой, освобожденным от оков смертности?

– Что я могу сделать, чтобы это прекратить? – Он вошел в гостиную так, как человек входит в холодную воду – сжавшись не столько телом, сколько всем внутренним существом.

Воронцов долго смотрел ему в лицо – в бледнейшее, исхудалое лицо, сквозь которое в последние дни уже совершенно явственно проступал череп с его безжалостно-деловитым выражением, с каким смерть приходит ко всем (кроме кровопийц вроде Воронцовых). «Грозит ли все-таки мне смерть, если это не прекратится?» – подумал мельком Володя, не отводя лихорадочного взгляда.

– Пойдем, – сказал наконец Воронцов. И направился в уже запорошенный снегом сад, не надевая пальто. Володя молча пошел следом.

Они шли сквозь синие снежные сумерки, поднимаясь в гору. Володя глядел в прямую твидовую спину Воронцова и по его полновесному молчанию уже понимал, что сейчас должно произойти нечто не менее важное, чем само обращение, – но что именно, тревожно мечущееся сознание не могло представить. Воронцов расскажет ему, как законно добывать донорскую кровь? Они пойдут в ночи охотиться на жителей деревни?.. Да ну, бред.

Воронцов подошел к большой хозяйственной постройке, прятавшейся среди высоких кустов на задах дачи. Забряцал ключами. Не стал включать свет, хотя Володя первым делом увидел лампу над головой. Помещение, почти полностью погруженное во тьму, было темно-серым, лишенным цветов, но отчетливо различимым вплоть до каждой мелочи – должно быть, так видят мир сумеречные хищные создания вроде кошачьих, так теперь видел и Володя.