Отдай мужа сестре

Глава 72

Евдокия

После встречи в переговорной меня трясло.

Не от страха.

От унижения.

Надя сидела напротив меня с папкой, с цифрами, с этим своим новым лицом, на котором больше не было просьбы. И рядом — этот её холодный, вежливый, опасный мужчина, который смотрел на меня так, будто давно понял про меня всё, что я сама старательно называла заботой.

Хуже всего было не то, что она собрала деньги.

Хуже всего — как она на меня смотрела.

Без надежды.

Без любви.

Без дочернего голода.

Будто я уже не могла ничего ни дать, ни отнять.

Это было чудовищно.

Когда человек перестаёт нуждаться в тебе, ты вдруг обнаруживаешь собственную пустоту. А я не собиралась в неё смотреть.

Дома я выпила две таблетки от давления, потом валерьянку, потом прошлась по комнате, потом снова села. Телефон лежал рядом. Руки чесались набрать Надю ещё раз. Не объясниться. Не извиниться. Нет.

Ударить.

Сказать что-нибудь такое, после чего она снова вздрогнет, снова вернётся в ту старую роль, где ей больно, а значит — я всё ещё могу.

Потому что если я уже не могу причинить ей боль, значит, действительно потеряла.

Я написала первое сообщение. Потом второе. Потом третье.

Блокирует.

Конечно.

Но я знала, что такие вещи всё равно доходят. Через экран, через память, через тревогу в теле.

К вечеру пришёл Касатов. Мой муж. Отец моих дочерей. Человек, который всю жизнь умудрялся быть в доме и не быть в нём.

— Опять давление? — спросил он, увидев лекарства.

— Не твоё дело.

Он кивнул. Как обычно. Сел. Помолчал.

Потом вдруг сказал:

— Хватит, Дусь.

Я даже не сразу поняла, что услышала.

— Что?

— Хватит. С Надей. С Ксюшей. Со всем.

Я медленно повернулась к нему.

— Ты сейчас вдруг проснулся?

Он отвёл глаза.

— Может, и проснулся.

— Поздно.

— Да. Поздно. Но всё равно хватит.

Я смотрела на него и чувствовала не уважение, не злость даже — усталую досаду. Где был этот голос, когда я годами растаскивала наш дом на любимицу и ломовую лошадь? Где был он, когда Надя молчала, а Ксюша капризничала, когда одна тащила деньги, а другая изображала талантливую хрупкость?

Нигде.

Он всегда просыпался только тогда, когда пожар уже сжирал крышу.

— Ты мне ещё морали почитай, — процедила я.

— Я не морали. Я просто вижу, что ты уже не борешься за семью. Ты мстишь, что тебя перестали бояться.

Слова ударили неожиданно.

Я встала.

— Пошёл вон.

— Это мой дом.

— Тогда молчи в своём доме, как молчал всегда!

Он посмотрел на меня очень странно. Не обиженно. Не зло.

Почти жалко.

— Вот именно, — сказал он. — Молчал.

И вышел из кухни.

Я осталась одна.

С этим его “тебя перестали бояться”.

И, к моему бешенству, в нём тоже была правда.

Не вся. Но достаточно, чтобы ночь стала ещё гаже.

---