Отдай мужа сестре

Глава 18

Надежда

О том, что Ксюша может быть «беременна», я узнала не от неё.

И, конечно, не от Дмитрия.

Это было бы слишком прямо для их жалкой храбрости.

Мне позвонила мать.

Голос у неё был такой, будто она одновременно хочет упасть в обморок и насладиться эффектом.

— Нам надо срочно поговорить.

Я стояла в аптеке, держала в руках заказанные витамины и уже собиралась класть трубку.

— Нам не надо.

— Надя, прекрати. Это серьёзно.

— Всё, что вы мне уже устроили, тоже было серьёзно.

— Ксюша, возможно, беременна.

Я не ответила.

Фармацевт за стойкой что-то спросила, я не услышала.

Мир на секунду стал плоским.

Потом вернулись звуки — касса, шаги, чей-то смех у двери, гул холодильника с лекарствами.

— И? — спросила я.

Мама явно ожидала другой реакции. Взрыва. Рыданий. Удара. А я вдруг почувствовала только усталое презрение.

— Что значит «и»? — возмутилась она. — Это ребёнок!

— Пока что это ваши слова.

— Ты бессердечная.

— А ты очень вовремя вспомнила о сердце, да?

Она всхлипнула.

— Я не узнаю тебя.

— А я, мам, наоборот. Наконец-то узнаю слишком хорошо.

— Если это правда, ты не имеешь права ломать им жизнь!

Я замерла посреди аптеки.

Вот так.

Даже не «если это правда, как мы это переживём». Не «это ужас». Не «как она могла».

Нет.

Ты не имеешь права ломать им жизнь.

Им.

То есть я уже не только не дочь. Я помеха. Препятствие на пути к их новому, удобному счастью.

— Значит, слушай внимательно, — сказала я очень спокойно. — Если твоя дочь беременна от моего мужа, это не я ломаю им жизнь. Они сами её себе сломали об мою спину.

— Господи, как ты говоришь…

— А как мне говорить? Благословить? Купить кроватку? Оплатить роддом, как обычно всё оплачиваю за Ксюшу?

Молчание.

Я вышла из аптеки на улицу. Воздух был жаркий, пыльный, небо низкое. Машины шли плотным потоком, и всё вокруг выглядело удивительно обычным. Люди не знали, что в моей семье сейчас пытаются легализовать предательство через ещё не существующего ребёнка.

— Надя, если ты подашь на развод сейчас, — тихо сказала мать, — ты будешь чудовищем.

Я остановилась.

— Нет, мама. Чудовищем я была бы, если бы снова согласилась, что вы имеете право жрать меня живьём.

И отключилась.

Потом сразу набрала Шадринскому.

Он ответил после второго гудка.

— Да.

— У меня новый поворот, — сказала я.

— Говорите.

Я коротко пересказала разговор.

Он помолчал секунду.

— Понял. Пока считаем это непроверенным манипулятивным заявлением. Никаких реакций. Никаких комментариев Дмитрию. Если будет подтверждение — будем думать отдельно.

— Они уже пытаются сделать из этого аргумент, почему я не должна подавать на развод.

— Именно поэтому вам нельзя эмоционально включаться в чужой сценарий.

Я прикрыла глаза.

— Если честно, мне хочется включиться кирпичом.

У него в голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Кирпичи в правовом поле малоэффективны.

— Жаль.

— Надежда.

— Да?

— Вы сейчас очень близки к той точке, где люди начинают делать ошибки от усталости. Возьмите паузу сегодня вечером. Не отвечайте никому, кроме необходимости. Ешьте. Спите. И никого не впускайте.

Я вдруг поняла, что стою посреди улицы и впервые за несколько часов дышу.

— Хорошо.

— И ещё.

— Что?

— Даже если это правда, это не отменяет того, что с вами сделали. Не позволяйте подменить причину следствием.

Я молчала.

Потому что именно это мне и было нужно услышать.

Не сочувствие. Не «бедная вы». Не «держитесь».

А чёткая опора на реальность.

— Спасибо, — сказала я.

— Это моя работа, — ответил он.

Но голос у него прозвучал не только профессионально.

Вечером я всё-таки открыла бутылку вина.

Налила один бокал.

Села у окна.

И впервые за долгое время позволила себе не быть сильной, не быть правильной, не быть старшей. Просто сидела в тишине и думала о том, как странно: иногда именно на дне впервые появляется ясность.

---