Страница 100 из 107
Глава 95
Касатов
После той ночи я впервые в жизни остался с Евдокией в одном доме и не знал, что ей сказать.
Раньше знал всегда.
Точнее, не знал — и потому молчал. Это и было моим способом жить. Не влезать. Не усугублять. Переждать. Сгладить. Отвести взгляд.
Теперь вдруг понял, что молчание тоже выбор.
И, возможно, самый трусливый из всех.
Евдокия ходила по дому как раненая царица. Сухая, злая, с поджатыми губами. На меня почти не смотрела. На Ксюшу — тоже, пока та окончательно не съехала. Про Надю не говорила совсем.
И вот это “не говорила” было почти страшнее крика.
Как будто она уже сама не знала, кто она без старшей дочери, о которую можно было точить вину.
Однажды вечером я сидел на веранде, когда она вышла с чашкой чая.
Поставила на стол.
Села напротив.
Помолчала.
Потом вдруг спросила:
— Ты тоже считаешь, что я их испортила?
Я посмотрел на неё.
На женщину, с которой прожил почти сорок лет.
Красивую когда-то.
Сильную по-своему.
Уставшую теперь.
И насквозь пропитанную страхом потерять власть, который она так долго называла любовью.
— Да, — сказал я.
Она не вздрогнула.
Только очень медленно перевела дыхание.
— Обеих?
— Обеих.
— И себя не забыл бы тоже, — тихо добавил я.
Она уставилась на меня, как на чужого.
— Ты… ты теперь решил стать честным?
— Поздно, знаю.
— Поздно, — повторила она.
Мы сидели в сумерках, и между нами наконец было то, чего не было десятилетиями: правда без крика.
Горькая.
Бесполезная.
Но правда.
— Я любила их, — сказала Евдокия после паузы.
Я кивнул.
— Верю.
Она подняла на меня глаза — быстрые, растерянные.
— Но?
Я вытер ладонью стол от невидимой пыли.
— Но ты любила их так, как тебе было удобно. А не так, как было нужно им.
Она отвернулась.
И по тому, как дрогнула её шея, я понял: попал.
Вряд ли это что-то исправит.
Но, может, хотя бы в старости перестану быть мебелью в собственной семье.
Удивительно скромная цель для мужчины моего возраста.
И всё же.
Поздно — не значит никогда.
---