Страница 14 из 20
Дорогой читатель, как видишь, много времени мы уделяем Прасковье Евстахиевне. Баронессе! Хотя нечего гневаться, в квартире к титулу Евстахиевны относились уважительно.
Однажды на кухне, конечно, «от большого ума», Яшка Гурвич пренебрежительно что-то в адрес Прасковьи произнёс, мол, «этот барон снова готовит нам царский трон».
Но неожиданно Тимоша-сапожник вдруг с табуретки произнёс:
– Ты, тварь, пойди сюда, я тебе по роже дам! Ах ты, сука безмозглая!
Яша, все это знали, тут же убегал в свою комнату и пару дней уж точно не выходил.
А супруга его уже знала:
– Опять, идиот, что-то ляпнул?
Так вот, все утром, то есть все человеки, утром просыпались. Так уж заведено. Да и разные звери тоже. И даже ежели ночь полярная, то всё равно к семи-восьми-девяти утра (хоть и тёмного и очень даже пасмурного) просыпались. Так и в нашей квартире – утром изволь встать, помыв произвести, «гигиену» сделать.
А далее всё просто. Примус или керосинка. И Фёдор с красавицей-женой Лёлей, и Тимоша с Машей, что и перекреститься успела, и Сёмка Цыпкин с Фирой, и Уманский Моисей, и даже девочка Маша со своими игрушками и бабушкой (а папа уже давно на заводе) – все быстро-быстро – кашу, яички варить, чай кипятить, и всё – снова рассыпались по комнатам, чтобы в один из моментов выйти и – марш-марш – трамвай, реже автобус, ещё реже – троллейбус, у него всегда утром, когда все спешат на работу, соскакивали с проводов штанги, и стоял, стоял троллейбус.
А народ заходился в злобе и безысходности. Ибо закон государства рабочих и крестьян был неумолим: за опоздание – суд и, пожалте, один-два года в лагере.
Тогда ещё никто не называл, что в лагере ты, – на «стройке коммунизма». Это стали потом так говорить. А тогда просто: изволь работать, только бесплатно и в условиях, очень близких к каторжным.
В общем, не опаздывайте на работу, ребята.
Так вот, тридцатые-сороковые-роковые годы. Баронессе Троппе исполнялось лет семьдесят. Да кто у женщин считает годы? По-нынешнему совершенно немного, но по-тогдашнему – уж возраст приличный и уважительный.
Утром надо вставать. А это даже молодёжи – и то нелегко. Потому что ещё ой как спать хочется.
А ежели тебе уже годков много, то вставать трудно.
Прасковья Евстахиевна вытянула ноги. Вроде болит не очень. Теперь достать ступни и размять их.
Уже достать – труд для возрастного человека не из лёгких.
Теперь встать. Да чтобы прямо. И не шаталась бы комната вместе с зеркалом, иконой и прикроватным столиком.
Хорошо. «Гигиена» немедленно. И мытьё тела. Тело у баронессы было ещё стройное, ладное, и когда ей в интимных делах помогала её давешняя горничная Пелагея, уже давно подруга, то она, человек не льстивый, всегда отмечала:
– Ну и ну, Полина (так она её называла), да по тебе мужики – от плачуть. Какие года, кака спина. А задница – да любо-дорого, Евстахиевна ты наша.
Ну всем такое слышать будет в радость.
А Евстахиевна всегда краснела, как девушка, и ворчала. Мол, нечего, голубушка, отмечать меня, ещё сглазишь. Но видно – была довольна.
Затем – помыв. Всё уже в ускоренном темпе, так заставляла баронесса работать руки, ноги, шею и иные важные части своего ещё крепкого тела.
Которое, кстати, вынесло и балы выпускные Смольного, и медицинскую нагрузку сестёр милосердия, и фронтовые «приключения» Великой войны, и голод, и скитания, пока не остановилось вот в этой комнате.
Да, при кухне. Но Прасковья всё наладила и даже ежедневно совершала, кроме ритуальной физкультуры, и помыв себя в полном объёме.
В отличие от иных обитателей квартиры, особенно женского полу, которые ворчали, гундели, даже ругались, баронесса становилась в эмалированный таз (производства «Рейнметалл», Германия), на мочалку выливала полкружки тёплой воды и быстро вытирала всё, до чего можно человеку дотянуться.
Затем выливала на себя вторую половину кружки, чуть-чуть очень пахучим мылом пробегала по разным складкам и складочкам – и чудо как свежа и хороша была после этого действа баронесса Прасковья. Хоть сразу к государю и государыне в Зимний.
Но шёл уже совершенно иной год. И государство Советов о закопанных где-то Романовых даже не вспоминало.
А Прасковья вспоминала. Ибо после всей этой процедуры подъёма подходила в угол комнатки, где на полке стояла небольшая икона, и тихо, шёпотом говорила:
– Умягчи наши злые сердца, Богородице. Ты бо еси воистину злых сердец умягчение.
Вот и вся утренняя процедура. Достаточно быстро, не докучливо и совершенно незаметно для многочисленных жильцов-соседей, у которых почти ежедневно в утренние часы были мелкие баталии: кто был в туалете, да мимо унитаза, а кто ещё не был. Или кто задерживает мытьё и чистку зубов. Ведь каждый приходил со своим зубным порошком, и прочая.
А Прасковья Евстахиевна у себя в каморке ставила на электроплитку чайничек, немного колдовала, и вот по кухне, а затем и по всей квартире понёсся такой сногсшибательный аромат колониального кофия, что даже заядлые кухонные спорщики и резонёры, типа Гурвича, Цыпкина и Фёдора, замолкали и уважительно говорили:
– Да-а, ничего не скажешь, даже в закутке при кухне видно, что живёт там баронесса.
В своё время Гурвич предлагал сигнализировать, но был крепко бит Фёдором и Сёмой Цыпкиным.
А к тёте Прасковье уже стучалась Маша и из коридора следила Фира. Ещё Маша не вышла, значит, пошёл у них интересный разбор военных действий и работы медперсонала. Надо поспешать, тем более Сёмка пока работает грузчиком при «Гастрономе», что на Разгуляе. При этом магазин ещё не снял вывеску «Мясо-рыба», что вызывало путаницу, различного рода накладки, вплоть…
А посиделки у Прасковьи Евстахиевны начинались с ритуального «завернём». И по коридору поплыл ни с чем не сравнимый аромат крымской махорки.
– Ох, – сладко потягивается баронесса, – жизнь-то, мадемуазель Маша, налаживается, а?
– Да, – важно отвечает Маша.
В дверь деликатно стучат.
– Спорим, это Фира, – шёпотом говорит тётя Прасковья, и верно – появляется Фира с маленьким кулёчком. Там – несколько мармеладок и кусочки сахара. – Ну что, девочки, поехали. Фира, завари-ка нам чайку покрепче, мы ведь с Машей на фронт едем.
И все дружно стали пить чай из кружек, а мармеладки – ой какие сладкие.