Гравитация

Глава 4. Эшелон молчания

Гул двигателей «Гольфстрима» отличался от утробного рыка тяжелого А320. Это был высокий, породистый свист, почти переходящий в ультразвук — звук огромных денег и абсолютной власти. Марина чувствовала его подошвами ботинок, стоя в узком проходе за спинами пилотов. Она видела, как их плечи под форменными рубашками напряжены до предела.

— Пятьсот футов до эшелона, — бросил первый пилот, исландец с рыжей щетиной, не оборачиваясь. — Воронцова, если нас перехватят или заставят развернуться над морем, я скажу, что вы приставили мне нож к горлу.

— У вас нет выбора, Гуннар, — Марина положила ладонь на спинку его кресла. Кожа была холодной и дорогой. — Вы взлетели без разрешения диспетчера. Вы уже в деле. Просто держите курс на Копенгаген.

— Почему Копенгаген? — хрипнул второй пилот.

— Потому что там независимая лаборатория транспортной безопасности, — Майя сжала пальцы на спинке кресла так, что кожа заскрипела. — И потому что там у моей матери нет своих людей в портовой полиции. Пока что.

Воронцова вышла из кабины, плотно притянув дверь. В салоне «Гольфстрима» царил вызывающий, почти непристойный уют: кресла из кожи цвета слоновой кости, отделка из полированного корня ореха, мягкое освещение, скрывающее усталость на лицах. Давид сидел в самом конце, вжавшись в кресло так, словно пытался слиться с ним. Его глаза были закрыты, а пальцы вцепились в подлокотники с такой силой, что костяшки казались выточенными из мела.На низком столике перед ним лежал логгер — невзрачный черный куб, покрытый слоем копоти и исландской пыли. Он выглядел как инородное тело в этом стерильном раю, как метастаза, вырезанная из тела умирающего зверя.

Марина подошла к нему, ощущая, как самолет слегка качнуло — проход сквозь неплотную облачность. Она видела, как Давид вздрогнул, как его дыхание стало частым, поверхностным.

— Эй, — она опустилась на корточки прямо перед ним, на мягкий ворсистый ковер. — Мы в горизонте. Тряски больше не будет.

Давид открыл глаза. В их глубине плескался первобытный, мутный ужас.

— Сколько… сколько под нами? — прошептал он. Его голос звучал так, будто в горло насыпали битого стекла.

— Десять тысяч шестьсот метров. Около тридцати пяти тысяч футов.

Он снова зажмурился, его кадык судорожно дернулся.

— Марина, я… я архитектор-реставратор. Я понимаю, как распределяется нагрузка на арку. Я знаю, что сталь держит свод. Но здесь… здесь ничего нет. Только воздух. Я чувствую, как он свистит за этой тонкой стенкой. Один миллиметр алюминия между нами и смертью.

— Шесть миллиметров, — поправила она, кладя ладони на его колени. — Композит и сплав. Это прочнее, чем любой твой собор, Давид. Посмотри на меня.

Он медленно, с видимым усилием сфокусировал взгляд на её лице. Марина видела в его зрачках собственное отражение — женщина в мятой форме, с пятном засохшей крови Артема на воротнике, с глазами, в которых выгорело всё лишнее.

— Ты боишься не высоты, — сказала она, и её голос в тихом салоне прозвучал удивительно мягко. — Ты боишься потери контроля. Того, что ты не можешь потрогать опору.

— А ты? — Элиас перехватил её запястье. Его ладонь была горячей, влажной от пота. — Ты ведь тоже не чувствуешь опоры. После того, что случилось внизу… после того, что она сказала.

Марина отвела взгляд. Образ Артема, оседающего на пол, и холодное лицо матери стояли перед ней, как непроницаемая стена. Гравитация вины была куда сильнее физической.

— Я пилот, Давид. Моя опора — это скорость. Пока мы движемся быстрее трехсот узлов, мы живем. Как только остановимся — упадем. Это простая арифметика. - Она поднялась, потянув его за собой.— Пойдем. Тебе нужно выпить. И мне тоже.

В небольшом баре, скрытом за панелью, она нашла бутылку односолодового виски. Наполнила два тяжелых кристальных стакана, не жалея льда. Давид выпил свой почти залпом, и только после этого его плечи немного опустились.

— Что в этом ящике? — он указал на логгер. — Ты сказала, что твой брат…

Марина прислонилась к стойке бара, глядя на то, как золотистая жидкость в её стакане дрожит в такт вибрации двигателей.

— Дима разбился на испытаниях новой модели двигателя. Тогда всё списали на ошибку пилотирования — якобы он перетянул штурвал в критической ситуации. Но я видела его графики. Дима был лучшим из нас. Он не мог совершить такую детскую ошибку. - Она сделала глоток, чувствуя, как алкоголь медленно распутывает узел в груди.— На нашем рейсе произошло то же самое. Звук, про который говорил Артем… это не помпаж. Это звук разрушения главного вала из-за резонанса. Если этот логгер подтвердит мою догадку, значит, серия этих двигателей — это братская могила с крыльями. И моя мать об этом знала. Она знала, когда подписывала контракты. Она знала, когда Дима уходил в тот полет.

Давид подошел ближе. В ограниченном пространстве самолета его присутствие ощущалось как нечто массивное, заземляющее. Запах кедра и табака, теперь смешанный с запахом дорогого виски, заполнил её личное пространство.

— Ты собираешься уничтожить её империю, — констатировал он.

— Я собираюсь вернуть долг, — Марина подняла на него взгляд. — Диме. Артему. Всем, кто верил, что небо — это свобода, а не ловушка для извлечения прибыли.

Давид протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были шершавыми, и это прикосновение на высоте десяти километров казалось чем-то невероятно реальным, почти болезненным.

— Ты сама — как этот самолет, Майя. Летишь на огромной скорости, боясь остановиться. Но даже самому быстрому пилоту нужно место для посадки.

Марина почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Не от страха, а от осознания того, как близко он подобрался к её истинной сути. Она всегда была одна — в небе, в семье, в своей боли. Но этот мужчина со своими ссадинами на руках и паническим страхом пустоты сейчас был единственным, кто по-настоящему видел её.

— У меня нет места для посадки, Давид. Мои мосты сгорели в Кефлавике.

— Тогда построй новые, — прошептал он. — Ты ведь знаешь, что фундамент — это не только камень. Это доверие.