Гравитация

— Звук, которого нет в учебниках… — повторила она.

— Что это значит? — спросил Давид.

— Это значит, что это не был «человеческий фактор» и не птица, — Марина начала быстро одеваться. — Это значит, что самолет был неисправен еще до вылета. И кто-то в авиакомпании об этом знал.

Она посмотрела на Давида. В её взгляде больше не было меланхолии. В нем горел холодный, расчетливый огонь пилота, который точно знает, как вывести машину из пике.

— Мама не просто спасает мою карьеру, Давид. Она заметает следы. И если это так… то мой брат мог погибнуть по той же причине.

Давид встал, его лицо стало серьезным.

— Что ты собираешься делать?

Марина затянула ремень на брюках и посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.

— Я собираюсь в аэропорт. Но не на частный борт матери. Мне нужно попасть на склад, куда отвезли обломки нашего двигателя.

— Это охраняемая зона, Майя. Тебя туда не пустят.

— Пустят, — она подошла к двери и обернулась. — Я всё еще второй пилот Воронцова. И у меня есть право на осмотр техники после аварии.

Давид взял свои ключи.

— Тогда поехали. Я не позволю тебе делать это одной.

— Тебе нельзя, Давид. Это опасно. Если нас поймают, у тебя будут проблемы с проектом.

— Плевать на проект, — он подошел к ней и коротко поцеловал в лоб. — Я реставратор, помнишь? Я не могу оставить фундамент разрушенным, когда знаю, где искать трещину.

Они вышли в исландскую ночь. Ветер стих, небо очистилось, и над портом Рейкьявика вспыхнуло северное сияние — призрачные зеленые ленты, танцующие в пустоте. Марина посмотрела вверх. Впервые за долгое время небо не казалось ей убежищем. Оно казалось полем битвы. И она была готова к взлету.

***

Аэропорт Кефлавик в три часа ночи выглядел как заброшенная космическая станция. Огромные ангары, залитые оранжевым светом прожекторов, тени снегоуборочных машин, бесконечный рокот далеких турбин.

Они проехали через служебный въезд. Марина предъявила удостоверение охраннику, который, сонный и замерзший, лишь мельком взглянул на её фотографию.

— Ангар семь, — прошептала она Давиду. — Там хранят детали для экспертизы.

Они оставили машину за штабелями пустых контейнеров и быстро двинулись к огромному строению из профнастила. Майя знала этот путь — она сотни раз проходила подобные предполетные осмотры, но сейчас каждый звук казался ей громом.

Внутри ангара было холодно. Огромный остов левого двигателя General Electric лежал на стапеле, напоминая внутренности какого-то доисторического чудовища. Обгоревшие лопатки турбины, перепутанные провода, запах жженого керосина и металла.

— Ищи небольшой черный ящик у основания топливного насоса, — сказала Марина, подавая Давиду фонарик. — Это независимый логгер. Его редко проверяют, если основной «черный ящик» исправен.

Давид залез под стапель. Его руки быстро двигались среди обломков.

— Вижу его! — приглушенно донеслось снизу. — Но он заблокирован деформированной пластиной. Мне нужен рычаг.

Марина огляделась в поисках инструмента, как вдруг свет в ангаре вспыхнул в полную силу.

— Я надеялась, что ты окажешься умнее, Марина. - Инесса Воронцова стояла у входа, окруженная тремя охранниками аэропорта. В её руке был телефон, и её лицо выражало не гнев, а глубокое, усталое разочарование.— Ты всё-таки выбрала падение, — сказала мать. — Что ж. Это твой выбор.

Марина выпрямилась, заслоняя собой Давида, который всё еще возился под двигателем.

— Что ты здесь делаешь, мама? Ты следила за мной?

— Я защищала тебя от самой себя. Но теперь это бесполезно. Офицеры, задержите их. Это посторонние на режимном объекте.

Охранники двинулись к ним. Марина сжала кулаки, чувствуя, как адреналин закипает в крови. Но в этот момент из-под двигателя раздался резкий металлический скрежет.

— Достал! — Давид выкатился из-под стапеля, сжимая в руке небольшой, закопченный прибор. — Марина, беги!

— Хватайте его! — закричала Инесса.

Майя не раздумывала. Она схватила Давида за руку, и они бросились вглубь ангара, лавируя между огромными ящиками с запчастями. Гравитация больше не давила на неё. Она чувствовала себя так, словно снова была в кабине, и под её рукой была вся мощь сотен тонн стали.Они выскочили через запасной выход прямо на взлетную полосу. Впереди, в паре сотен метров, стоял тот самый частный борт — изящный «Гольфстрим», присланный матерью. Его двигатели уже работали, выбрасывая в морозный воздух струи горячего газа.

— Туда! — скомандовала Марина.

— Ты с ума сошла? — Давид тяжело дышал, прижимая логгер к груди. — Это их самолет!

— Это единственный самолет, который сейчас взлетит! — Марина обернулась. Охранники уже выбегали из ангара. — Прыгай, Давид! Или ты хочешь провести остаток жизни в исландской тюрьме по обвинению в шпионаже?

Они добежали до трапа, который уже начал подниматься. Марина в последний момент ухватилась за поручень и втянула Давида внутрь. Бортпроводник, ошеломленный их внезапным появлением, попытался что-то сказать, но Майя просто отодвинула его в сторону.

— Я второй пилот Воронцова. Прямая команда из Москвы. Взлетаем немедленно! — выкрикнула она, врываясь в кабину пилотов.

Двое исландских летчиков удивленно обернулись.

— What? Who are you? *(Что? Кто вы?)

— Get us out of here, now! *(Вытащите нас отсюда, немедленно!) — Марина указала на приближающиеся машины службы безопасности. — Or you'll be explainig to the Ministry why you're carrying stolen corporate property. *(Или же вам придётся объяснять Министерству, почему вы перевозите украденное корпоративное имущество.)

Пилоты переглянулись. Вид разъяренной женщины в окровавленной форме и окровавленного мужчины с черным ящиком в руках был убедительнее любых документов. Самолет дернулся и начал разбег.

Давид рухнул в кресло в салоне, закрыв глаза. Его лицо было серым.

— Марина… мы только что угнали самолет твоей матери?

Майя стояла в проходе, глядя в иллюминатор. Внизу, на перроне, она видела крошечную фигурку в соболином манто. Инесса Воронцова смотрела вслед улетающему самолету, и Марина знала, что в этот момент их связь разорвана навсегда.

— Нет, Давид, — тихо сказала она. — Мы только что вернули себе контроль.

Самолет оторвался от земли, пронзая облака и уходя в бесконечную черную высь. Марина почувствовала, как перегрузка вжимает её в кресло. Это была знакомая тяжесть, но теперь она была другой. Это была тяжесть правды, которая наконец-то стала легче лжи.