Мимика

Волле сверху вниз посмотрел на ее сына. Теперь пистолет был направлен прямо ему между глаз. И все же Пауль не ошибся. Ему удалось то, что не смогла Замира. Ее глаза наполнились слезами.

Ее тело буквально сотрясалось от рыданий. Настолько несведущий профан, как Волле, мог воспринять это не просто как страх смерти и беспомощность, а как признание вины. Выражение лица Пауля, напротив, делало его невинным, как ангел. Грустным, испуганным, но честным. А поскольку мальчик сумел выдержать гипнотически пронзительный, полный ярости взгляд отчаявшегося жестокого захватчика, тот принял решение. Неосознанное. Воспитатель скорее интуитивно поверил Паулю, когда тот произнес:

– Волле, я ничего не сделал.

«Я сознательно дала добро на ее смерть?» – вспоминая об этом годы спустя, спрашивала себя Ханна. По собственной инициативе произвела триаж, отделив агнцев от козлищ? Воспользовалась знанием мимики, чтобы ее ребенок выглядел невиннее другого? Чтобы пуля миновала Паульхена и попала в голову не ему, а Замире?

С этого момента вся ярость Волле обратилась против нее. Волле отпустил Пауля, не убежавшего, хотя Ханна ему махала. Потом она ему крикнула. Однако сын остался стоять на месте. И смотрел он уже не в глаза захватчика, а на его пистолет, ствол которого, после короткого взмаха, уперся в висок Замиры.

Ни нажатия на спусковой крючок, ни звука выстрела Ханна не слышала. Однако внезапно по линолеуму растеклась кровь.

Почему, выяснилось позже. Как и происхождение перочинного ножа, который Пауль ни в коем случае не должен был брать из ящика стола Рихарда, не говоря уже о том, чтобы приносить с собой в детский сад.

– Я вместе с Мареком хотел вырезать по дереву, – скажет Пауль позже.

Вместо этого он воспользовался моментом, когда Волле потерял к нему интерес, и нанес ему удар ножом в бедро. Чем в последнюю секунду спас жизнь Замиры. Она уже была дома, в безопасности, пока врачи в больнице Вирхова все еще боролись за жизнь педагога.

Детсадовский линолеум отмывался легко. К следующему утру не осталось и следа от психически неуравновешенного преступника, едва не застрелившего ребенка.

Кровь лилась лишь в воспоминаниях Ханны.

Постепенно страшные образы утратили остроту. Однако прошло еще семь лет, прежде чем они перестали преследовать Ханну во сне.

Но лишь потому, что им на смену пришли образы гораздо более жуткого кошмара, произошедшего в доме семьи Хербст в ночь с 12 на 13 октября.