Бегство короля

– Всего лишь в шести-семи милях отсюда, милорд. Я говорю про особняк в поместье моего дяди, он называется Уайт-Ледис, «Белые дамы». Это мой родной дом, кроме меня там живет мой родственник, который предан его величеству, а также Джон и Джордж Пендерелы, которых вы, милорд, знаете.

– О! Двое из пяти честных братьев? Что ж, мы внемлем вашему совету… ежели его величество пожелает.

– Поступайте, как вам угодно, – сказал король. – Я хочу лишь поскорее слезть с седла.

– Вы только доверьтесь мне, сир! – воскликнул Гиффард, удрученный тем, что в голосе короля звучала такая усталость.

– Я вам доверяю! Ведите нас, мой добрый друг.

Молвив это, король подхлестнул замершего было в нерешительности коня и вместе с Гиффардом въехал на опушку леса.

Сперва им было трудно пробираться из-за того, что земля поросла папоротником, да и порой какой-нибудь незадачливый дворянин зацеплялся шляпой за низко нависавшую ветку, незаметную во мраке. Но немного погодя лес начал редеть, деревья расступились, и показалась открытая холмистая местность, простиравшаяся к северу. Король и его спутники поднимались на пологие холмы, спускались в плодородные долины, пробирались сквозь проломы в шатких изгородях, переходили вброд разлившиеся реки и больше всего опасались, как бы на рассвете их не обнаружил какой-нибудь крестьянин, отправившийся спозаранку разгребать навозные кучи.

Горизонт уже осветился, когда королевский отряд вновь добрался до густого леса. И тут король впервые не смог удержать коня, когда тот споткнулся.

Однако серый мерин все же встал на ноги, а король пробормотал, слабо усмехнувшись:

– Позор на мою голову! Я, должно быть, задремал.

– Крепитесь, сир! – подбодрил его Гиффард. – Вот нужный нам дом, прямо перед вами.

– Слава богу! – воскликнул Дерби, скакавший рядом с королем. – Его величество совсем обессилел.

– Не больше, чем вы, милорд, – попытался отшутиться король.

Особняк Уайт-Ледис, до половины обшитое деревом здание, возвышался рядом с разрушенным монастырем; он имел квадратную форму и был обнесен стеной, к которой когда-то пристроили старую сторожку с островерхой крышей. Фрэнсис Иатс уже спешился и постучал в крепкие дубовые ворота.

Резные ставни распахнулись, из окошка высунулась голова, и сонный голос спросил:

– Кто тут?

– Это я! Фрэнсис! – крикнул Иатс. – Спустись к нам, Джордж Пендерел, спустись вниз, дружище, и впусти нас.

– Что стряслось? Кто с тобой?

– Пошевеливайся! Это король! – воскликнул Иатс.

– Король?! – В голосе собеседника зазвучало изумление, затем он затараторил: – Иду! Иду! Боже милостивый…

Голова исчезла, а несколько мгновений спустя в доме вспыхнул свет… вспыхнул – и погас. На лестнице раздались шаги; засовы и цепи завизжали и заскрежетали. Дверь открыл полураздетый мужчина в рубахе и серых бриджах, в руке он держал фонарь.

Король въехал в ворота и, очутившись во дворе, неловко спешился. Вслед за ним въехали его спутники, и в конце концов двор, часть которого была ухожена, а часть заросла бурьяном, буквально кишел людьми и лошадьми.

В доме распахнулись ставни, и резкий женский голос потребовал объяснить, что случилось, почему так шумно. Иатс крикнул – ему пришлось кричать, потому что лошади били копытами и иначе его не было слышно, – что приехал король и что миссис Эндрюс должна немедленно спуститься вниз и ввести его в дом.

– Это очень надежная женщина, сир. Она служит здесь экономкой, – объяснил королю Гиффард.

Миссис Эндрюс ахнула и громко запричитала:

– Значит, все потеряно! Погодите, я только юбку надену. Сейчас спущусь! Будь проклят тот день, когда ваше благословенное величество были вынуждены направить свои стопы сюда, ведь я прекрасно понимаю, что это означает!

Женщина отпрянула от окна, но к тому времени все остальные обитатели дома уже пробудились, и через пару мгновений дверь открыл мужчина, накинувший вышитый плащ поверх ночной рубахи и всунувший ноги в какие-то старые башмаки. Он держал в высоко поднятой руке подсвечник и являл собой такое смешное зрелище, что король расхохотался.

Чарльз Гиффард поспешно произнес:

– Джордж! Это король.

Изумленный Джордж уставился на своего родственника, рука, державшая подсвечник, задрожала, и немного воска пролилось на пальцы. Боль, хотя и не сильная, привела ошеломленного Джорджа в чувство. Он пошире распахнул дверь и попытался поклониться, запахивая плащ и одновременно стараясь держать свечу покрепче.

– Ваше величество! – пролепетал он. – Прошу прощения… вы меня застали врасплох!

Тот же самый визгливый голос, что окликнул всадников из окна, теперь зазвучал на лестнице. Миссис Эндрюс тяжело спустилась вниз и пошла по просторному вестибюлю, на ходу бранясь и одновременно отдавая приказания: «Олухи, сейчас же впустите его величество в дом! Неужели никто сам не сообразит, что нужно развести в очаге огонь? Ну почему бедная женщина должна успевать повсюду, а у мужчин в этом доме куриные мозги?»

Она вырвала из рук Джорджа Гиффарда подсвечник, поставила его на стол и принялась делать реверансы при виде входящего в дом короля, за которым следовали Дерби, Тэлбот, Лодердейл, Уилмот, Бэкингем и прочие приближенные монарха. В большой прихожей вдруг стало тесно. Мальчик, тихонько спустившийся до середины лестницы, чтобы поглазеть на нежданных гостей, потер заспанные глаза, словно пытаясь прогнать тревожный сон: в дрожащем пламени свечей перед его взором расплывалось множество лиц… Он никогда не видел столько благородных господ сразу, и даже усомнился: а не во сне ли это происходит? По каменному полу громко звякали шпоры, портупеи ударялись о мебель. Повсюду, куда бы мальчик ни повернулся, он видел украшенные перьями шляпы, завитые локоны, богато расшитые пояса и тонкие кружева. Затем Бартоломью заметил, что миссис Эндрюс кланяется мужчине, который на полголовы возвышается над всеми остальными, и, выпучив глаза, смотрел, как эта особа, внушавшая окружающим благоговейный ужас, осыпает поцелуями протянутую ей белую руку. А когда мальчик услышал ее слова: «Благослови Господь ваше величество», он снова потер глаза, потому что подумал: нет, у короля должны быть корона и мантия, а не выцветший кожаный плащ, забрызганный грязью, как у этого высокого господина, у которого только одна голубая лента и большой, сверкающий драгоценностями орден на груди служили знаком его отличия от остальных людей, пожаловавших в дом.