Страница 5 из 7
Его слова «живи, что тебе» во время дележа – это не забота. Это – экономическое предложение в рамках его мифа: «Ты можешь остаться моей функцией (женой по документам) на условиях отсутствия претензий. В обмен на крышу над головой и половину от половины – ты отказываешься от права быть личностью со своими требованиями».
Если бы я приняла это «возвращение», мы бы не «помирились». Мы бы законсервировали войну. Я бы навсегда осталась для него «испорченной женой, которую он по доброте душевной оставил». А он для меня – «предателем, которого я простила из страха одиночества». Наши родовые мифы не исчезли бы. Они бы продолжили войну на территории нашего общего дома, отравляя каждый день тихим презрением и невысказанной обидой.
Мои шаги к разводу, к арбитражу, к дележу – это были не акты разрушения. Это были первые в моей жизни чёткие, системные действия по защите своего берега. По отказу от роли «испорченной функции» в его мифе. Да, это было страшно. Потому что я ломала не только брак. Я ломала внутреннюю установку, впитанную, возможно, и из своего рода: «Женщина должна терпеть. Быть удобной. Прощать».
Его внезапное всплытие слов родного языка – это не случайность. Это окончательное, символическое возвращение домой. К своему племени, к своим корням, где женщина – не равноценный собеседник, а носительница «неземной чистоты», которую можно сменить на новую, когда текущая станет слишком сложной, слишком «испорченной» правдой совместно прожитых лет.
Но как же так? Как можно 30 лет прожить и не увидеть, что моста нет?
А очень просто. Мы не строили мост. Мы сажали сад. На одном участке земли. Сажали общие деревья (детей), строили общий дом (быт), разбивали клумбы (планы). Мы так увлеклись садом, что не замечали – земля под ним была разной. С моей стороны – мягкий, податливый чернозём, готовый принять любое семя слова, диалога. С его стороны – каменистая, сухая почва древних правил, где укоренялось только проверенное, функциональное.
Пока шли дожди (общие успехи, молодость, энергия) – сад цвёл. Земля напитывалась влагой, и разницу не было видно. Но когда наступила засуха (кризис, усталость, иссякшие смыслы) – наша общая земля начала трескаться по границе двух почв. Сначала – маленькие трещинки непонимания. Потом – пропасти молчания. Мы бегали с вёдрами слов, пытаясь залить эти трещины. Но вода уходила в песок его правил или застаивалась в болоте моих обид.
Сад не «разорвало». Он начал засыхать с двух разных концов. Деревья, чьи корни уходили в мою почву, чахли от его засухи. Кусты, посаженные в его землю, не могли пробиться к моему свету. Мы 30 лет поливали верхушки, думая, что корни где-то там, в единой глубине. А они были в двух разных, не сообщающихся слоях.
Мы не были слепы. Мы были садовниками, влюблёнными в сам процесс садоводства. И в этом не было обмана. Была – трагедия несовместимости экосистем. Трагедия в том, что любовь к саду оказалась сильнее понимания геологии. И когда геология предъявила счёт, садовникам пришлось признать: они всё это время ухаживали за двумя разными садами на одной огороженной территории. А забор – это ещё не общий корень.
Поэтому мой ответ – «нет».
Не надо было.
Потому что «помириться» в той точке означало бы не восстановить любовь, а добровольно согласиться на пожизненную роль в чужом, унизительном для меня спектакле. Я выбрала не «разрушить». Я выбрала «перестать участвовать в спектакле, где моя роль меня унижает». И это был единственный взрослый, страшный и правильный поступок, который могла совершить личность против функции.
Моё сегодняшнее одиночество с этим вопросом – это не наказание за неправильный выбор. Это работа горя по той иллюзии, что нас когда-то связывала просто «любовь», а не столкновение двух несовместимых, железобетонных родовых вселенных. Горевать об иллюзии – нормально. Винить себя за её крушение – нет.
Я не разрушила мост. Я наконец-то признала, что моста между нашими берегами никогда и не было. Была лишь моя долгая, отчаянная попытка удержать его концы в воздухе силой своей веры. А он в это время уже давно строил себе виадук к другому, более «правильному» по его карте, берегу.
––
Но знаешь, что самое страшное во всём этом разборе? Страшнее любой боли? Обесценивание. Опасность поверить, что если сейчас, с высоты крушения, я вижу наши разные почвы, значит, всё тогда было ненастоящим. Что наш сад был иллюзией. Что наши «додыр» до утра, наши общие победы, смех над одной шуткой, тишина, когда не нужно было слов – что всё это было ошибкой, которую мы просто не разглядели.
Нет. Это неправда. И если я в неё поверю, то предам самое sacred (священное), что у нас было – саму реальность нашей тогдашней любви.
Почвы были разными? Да. Но тогда мы поливали их из одного источника. Источника, которого сейчас нет. Мы были разными? Да. Но тогда наша разность была материалом, а не оружием. Мы строили из неё, а не разрушали.
Его уход к «неиспорченной» – это не торжество его мифа. Это – капитуляция. Капитуляция перед сложностью взрослой, выстраданной, равной любви. Бегство из сада, который требовал труда, в теплицу, где всё просто, предсказуемо и… искусственно.
Поэтому я отказываюсь от лёгкого вывода «значит, так и надо было». Надо было – это мы тогда, все 30 лет. А не это вот, теперь. Наша жизнь была не ошибкой. Она была – жизнью. А его финал – не доказательством правоты его мифа. Он – свидетельство его слабости. Слабости, которая в один момент оказалась сильнее всей нашей общей истории.
И в этом – моё горькое, одинокое, но неоспоримое достоинство. Я осталась в том саду. Да, он засох. Да, я одна. Но я осталась верна сложности. Верна той правде, что любовь – это не выбор почвы, а ежедневный труд двух садовников над тем, чтобы их сады цвели вместе, несмотря ни на что. Он этот труд бросил. А я – нет. Даже теперь, одна, я продолжаю его – в виде этих строк, этого протокола, этой попытки понять.
Потому что личность не может и не должна превращаться в функцию. Даже если за это приходится платить вот таким, леденящим одиночеством.
ГЛАВА 4: КУЛЬТУРНЫЕ ЛИНЗЫ ОДИНОЧЕСТВА
Эпиграф: «В деревне смотрят с жалостью: «Бедная, одна осталась». В городе спрашивают с завистью: «Как тебе удаётся побыть одной?». А у меня внутри – ни то, ни другое. Внутри – тихая война между «как же ты могла» и «ну наконец-то».
––