Страница 8 из 9
— Лена, Кирка, здравствуйте, мои хорошие! Ой, а Артурка-турок как вырос-то! — она сунулась в коляску. — Агу, Артур Данилыч! Ишь, серьёзный какой, весь в отца, тот тоже вон какой представительный!
Артур одарил её своим годовалым взглядом и выкинул погремушку в третий раз. Я подняла. Насчёт «весь в отца» у меня есть надежда, что баба Зоя ошибается: пока из отцовского у него только громкость. Остальное, будем считать, открытый вопрос.
— Растёт, — мама покатила коляску дальше, вежливо, но без остановки.
— А хозяин-то ваш опять гулял в выходные, слыхала, — не отставала баба Зоя, семеня рядом с рассадой. — Широкой души человек!
— Работал он в выходные, — мама даже шаг не сбила.
Работал. Я шла с клубникой и переводила про себя: «гулял» по-соседски и «работал» по-маминому — это один и тот же вечер, просто в разных отчётностях. Я обе веду.
Имя ему выбирал Данила, мама рассказывала: сидел со списком из интернета, вычёркивал «простые». Хотел, чтоб звучало. По-моему, у годовалого человека должны звучать погремушка и ложка об стол, а остальное приложится. Но меня в комиссию по имени не приглашали.
После рынка Тимку было не выковырять от соседей.
У Фёдора с Оксаной во дворе батут, и к этому батуту летом стягивается вся улица младше двенадцати. Юлька, моя одноклассница, сидела на крыльце с телефоном, я подсела рядом. Мы с ней дружим экономно: можем час молчать в четыре руки, листая каждая своё, и это считается «посидели, поболтали».
— Твой опять концерт давал вчера, — Юлька не отрывалась от экрана. — Колонку слышно было до пруда.
— Он не мой.
— Ну, ваш.
— И не наш. Он мамин.
Юлька подняла на меня взгляд, подумала и не стала развивать. За это я её и держу в друзьях: она умеет не развивать. Редчайший навык, взрослые им не владеют поголовно.
— Обедать! — крикнула из окна Оксана.
Это у них единственное, что орут. Проверено годами: «обедать», «ужинать» и «Юля, зонт возьми». Всё остальное говорится ровным голосом, и все всё слышат.
За стол посадили всех, кто оказался во дворе, — считать по головам никто не стал. Тимка ел борщ и рассказывал про ежа Пыхтю уже третью серию. Фёдор чинил у окна табуретку и в нужных местах хмыкал: у него хмыканье вместо целых предложений, экономичный мужчина.
Один раз он всё-таки потратил слова. Тимка потянулся через стол за хлебом, зацепил стакан, компот пошёл по клеёнке. Брат замер. Весь, целиком, как замирают перед грозой; я видела, как у него остановились даже пальцы.
— Тряпка на гвозде, — Фёдор мотнул головой в сторону мойки и вернулся к табуретке.
И всё. Тимка сходил за тряпкой, вытер, ему налили нового компота. Гроза не состоялась, потому что здесь её не выпускают. Брат оттаивал ещё минут пять, а потом досказал про ежа.
— Дядь Фёдор, а у вас свёрла какие? — Тимка, доев, подобрался к табуретке.
— Рабочие.
— А потрогать можно?
— Бери. Потеряешь — найдём.
Вот и вся педагогика: четыре слова, и брат сидит, перебирает свёрла, и никто не умер. Я записала бы этот диалог как образец. Но у меня тетрадь для другого.
— Кира, добавки? — Оксана уже стояла с половником.
— Спасибо, я дома ела.
Я не ела дома. Просто у меня норма: чужого тепла — по чуть-чуть, как лекарства. Переберёшь, и своё потом покажется совсем холодным.
Своё показало себя тем же вечером.
Данила вернулся с объекта не один, с двумя мужиками из бригады: заехали за какой-то оснасткой, застряли во дворе покурить. Тимка как раз выкатил из сарая самокат и поехал по дорожке, старательно, серьёзно, у него новая фишка: проезжать между грядок не задев.
Задел. Ведро с рассадой, пустое, загремело.
— Э! — Данила даже обрадовался поводу, я видела: при зрителях он воспитывает охотнее. — Ты чего творишь? Ну-ка иди сюда. Бегом!
Тимка подошёл. Встал. Руки по швам, взгляд в землю.
— Ты пацан или кто? Чего молчишь? Мужиком расти, чего глаза мокрые на ровном месте. Смотри на меня, когда с тобой разговаривают!
Мужики курили и смотрели в сторону, но не уходили. Данила разгонялся: про ведро, про руки не из того места, про «я в твои годы». Между фразами он щёлкал крышкой своей зажигалки, открыл-закрыл, открыл-закрыл, хотя сигарета уже дымилась. Найда бочком, по стеночке, утекла за сарай, она это делает раньше всех, у неё стаж.
Я вышла и встала рядом с Тимкой. Молча. Просто встала, плечо к плечу, и принялась разглядывать Данилу с интересом, как экспонат.
Он сбился. Докрутил фразу до конца, махнул рукой:
— А, воспитывай вас тут… Идите оба.
Мы пошли. Тимка держался за мой рукав до самого крыльца. Возле крыльца отпустил и попросил шёпотом:
— Не говори маме, что я ведро.
Восемь лет человеку. Он уже сам сортирует, что маме можно, а что ей будет лишнее. Я тоже сортирую, так что мы поняли друг друга без протокола.
Про его педагогику у меня давно составлена методичка, могу поделиться. Урок первый: воспитывать надо при зрителях, без зрителей не тот эффект. Урок второй: повод не важен, важно, чтобы виноватый был мельче тебя минимум вдвое. Урок третий: если виноватый молчит, это называется «он всё понял», а если отвечает — «огрызается». Урок четвёртый, главный: на тех, кто может ответить, педагогика не распространяется. Меня он не воспитывает. Маму не воспитывает. Фёдора через забор боже упаси. Только Тимку и вещи.
Это не строгость. Строгость я видела у Фёдора: тряпка на гвозде, и всё. Это что-то другое, и у этого другого пока нет слова в моём словаре. Появится, запишу.
Про конверт надо рассказать по порядку, потому что тут важна хронология.
Утром я видела через дверь кухни, как мама отсчитывает наличные. Она это делает ловко, профессионально: купюры веером, пальцы быстрые, губы шевелятся. Отсчитала, убрала в белый конверт, на конверте написала «материалы» и отдала Даниле:
— Тут на крепёж и на два рулона. Чеки привези.
— Обижаешь, — он сунул конверт во внутренний карман и поцеловал её в макушку, царским жестом, сверху вниз.
Вечером меня послали за хлебом. У магазина стояла компания: Данила, двое наших, один чужой, все с бутылками, и Данила как раз рассчитывался у окошка ларька. Из белого конверта.
— Гуляем, мужики, я сегодня добрый! — он раздавал бутылки, как призы. — Со мной не пропадёшь!
Я стояла с хлебом и считала купюры глазами. Получалось не очень: издалека, в сумерках. Но конверт я узнала бы из тысячи, на нём маминым почерком было написано слово, которое отсюда не читалось, и слава богу.
— О, Кирюха! — он меня заметил. — Скажи матери, я задержусь, дела.