Измена Муж Напрокат

Работает он давно, года три точно, и работает без сбоев. Сначала он орёт: на Тимку, на вещи, на весь свет. Потом ему стыдно, но слово «прости» в его словаре не завезли. Вместо «прости» у него кошелёк. Кроссовки, планшет, пицца, «поехали, куплю». Все берут, все улыбаются, вчерашнее считается погашенным.

Кассир в этом магазине мама. Она принимает оплату молчанием: взял кроссовки, значит, молчи про ор. Она сама так платит и нас научила, только со мной обучение не пошло. Я в этом магазине не покупаю и не продаю. Я веду учёт.

Тимка вечером зашёл ко мне мириться. Он всегда чувствует, когда между нами что-то повисло, у него на это нюх, безошибочный, звериный.

— Смотри, они светятся, — он потопал в темноте, и кроссовки замигали красным. — Хочешь, дам поносить?

— У меня нога больше.

— А. Ну да. — Он потоптался ещё, свет побегал по стенам. — Кира. А он правда велик купит?

— Правда, — я подвинулась, освобождая край кровати. — Не он, так купится как-нибудь. Садись, посвети мне тут, лампа тусклая.

Он просидел у меня до маминого «спать!», светил кроссовками и рассказывал про ежа. Я делала вид, что мне очень надо это освещение. Брату восемь. Пусть хоть у меня в комнате его подсветка работает по назначению — для радости, а не для оплаты счетов.

Вечером был ритуал.

Про комод надо объяснить. Он старый, ещё от прежних хозяев дома, дубовый, с медными ручками, и весит, как я с Тимкой вместе. Днём он стоит у стены, как приличная мебель. Ночью он стоит у двери моей комнаты.

Двигать его я научилась бесшумно. Почти. Приподнимаешь левый край, доворачиваешь на себя, потом правый, потом ещё раз левый, и он идёт короткими шагами, вперевалку, как толстый человек в очереди. Ножки всё равно едут по половице, и на половице протёрлись четыре светлые дорожки, до самого дерева. Как лыжня. По этой лыжне можно посчитать, сколько ночей я его двигаю, но я не считаю. Есть числа, которые лучше не знать точно.

Началось это давно, после первого «поговорим по-мужски» за закрытой дверью детской. Тогда за той дверью был Тимка, а я стояла в коридоре и держалась за ручку своей. И подумала: моя дверь без замка. И его дверь без замка. Все двери в этом доме без замков, потому что «в моём доме секретов не будет».

Замок я попросить не могла, был бы разговор. Комод разговора не требует. Комод просто тяжёлый.

Пока я двигала, внизу мама загремела посудой громче всегдашнего. Она всегда так делает в это время. Гремит, чтобы не слышать, как я двигаю. Я двигаю, чтобы не думать, зачем двигаю. У нас у всех свои ритуалы, и все делают вид, что это просто уборка.

Замок я просить не стала ещё тогда, два года назад. Попросишь, и будет разговор, а разговоры у нас заканчиваются одинаково: «в моём доме секретов не будет». Он тогда снял защёлку с двери ванной, при всех, с шуточками, и повесил её на гвоздь в сарае, как трофей. Защёлка до сих пор там висит. А комод вот он. Комод с гвоздя не повесишь, комод сам кого хочешь повесит.

Комод встал на место, я села на кровать и проверила расклад на ночь. Дверь закрыта, комод стоит, окно на проветривании, но с фиксатором, Тимка спит через стенку, Артур у мамы. Всё штатно.

Осталось главное.

Телефон — на зарядку. Это не привычка, это служба. Каждый вечер до ста процентов, утром проверка. Не для соцсетей: соцсети у меня скучные, три подписки и Юлька. Сто процентов — это для скорой связи.

С кем связь, я пока не решила. Со скорой, наверное. Или ещё с кем-то, у кого получится быстро. Я даже список прикидывала: скорая, мама, Фёдор. Полицию в список не вписала, сама не знаю почему — рука не вписала, и всё. Список получился короткий, зато настоящий, не как у Данилы список друзей на день рождения.

Заряженный телефон вопросов не задаёт. Он просто лежит и может.

Юлька как-то увидела мой список контактов и удивилась, какой короткий. Я объяснила: у меня не записная книжка, у меня боевой расчёт. Она посмеялась. Пусть. Смешно, наверное, со стороны.

Проверила будильник. Проверила громкость: на максимум, ночной режим долой. Экран показал сто, можно спать.

В четверг приходила тётя Таня.

Она приходит «помочь по хозяйству», хотя хозяйство у нас управляется и без неё. Помогает она так: ходит по дому, как по музею, где всё знакомое, трогает мамины банки на полках, переставляет по-своему, а мама потом молча переставляет обратно.

— Кирюша, а мама где? — она стояла посреди кухни с полотенцем, которое взяла из ящика, не глядя. Не искала — взяла.

— На объекте.

— Ох, работает и работает. Загонит себя. — Она покачала головой с таким сочувствием, что хоть в рамку. — Мужа бы пожалела, детей. Разве это дело — женщина на стройке. Ты бы хоть за ней смотрела, ты же взрослая уже.

Я за всеми смотрю, тётя Таня. Профессионально. За мамой, за Тимкой, за Артуром, за градусом в доме. За вами вот теперь тоже смотрю, раз вы полотенца из наших ящиков не глядя достаёте.

Вслух я выдала «угу» и ушла к себе с учебником. Через стенку было слышно, как она хозяйничает: переставила чайник, открыла холодильник, что-то прокомментировала Артуру голосом для младенцев. Артур на голос для младенцев не ведётся, он уважает болгарку.

Через час она собралась, и Данила подбросил её до остановки, ему было «по пути в магазин». Магазин у нас в трёх минутах, остановка в четырёх. Вернулся он через сорок минут с одним пакетом сушек.

Я это отметила просто так, без умысла. Сорок минут, одни сушки, кассовый чек торчит из пакета. В тетрадь не записала: не та колонка, в моей тетради он платит нам, а не времени. Полежало в голове и ушло, как уходит всё лишнее.

Тогда я ещё не знала, что лишнего не бывает.

В пятницу вечером случился велосипед. Точнее, не случился.

— А ты говорил, купим, — Тимка стоял перед ним с самым честным своим лицом. — Ты в мае говорил. Шлем ещё.

— Чего? — Данила даже не сразу вспомнил. — А. Ну. Куплю. Сказал же — куплю, значит куплю. Ты мне тут не считай, понял? Мал ещё считать.

Тимка кивнул и ушёл. Через забор, к батуту, где Юлька и где тётя Оксана выносит всем компот, не спрашивая, чьи вы и зачем.

А я осталась и досчитала за брата. В мае обещан велосипед со шлемом. В июне «куплю, не считай». Между этими датами он купил себе держатель в машину, новые очки от солнца и что-то ещё, что приехало в постамат в длинной коробке и уехало в багажник, минуя дом.

Мал ещё считать. Это он мне тоже однажды бросил. Зря: я считаю с первого класса, у меня по алгебре пятёрка, и меня в этом доме не переорёшь цифрами. Цифры вообще нельзя переорать, они от крика не меняются. Может, поэтому он их так не любит.