Измена Муж Напрокат

Я пошла в дом за горячим. Духовка, противень, полотенце на руки, блюдо. Окно кухни выходит на мангал, и створка стояла открытой.

— Не, ну а чё, — голос у Данилы после четвёртой делается шире, вальяжнее. — Дом видал? Мой. Фирма — моя, строительная, я директор, считай. Всё, короче, моё, от забора до забора.

Мужики закивали одобрительно, со стаканами наготове.

Кто-то поддакнул: повезло, мол, мужику с бабой. Данила великодушно согласился: повезло. Он вообще щедрый: даже везение у него общее, на всех, кроме той, кому оно принадлежит.

— И баба при мне. Видал, как держу? Возраст не возраст, главное — кто в доме хозяин.

Заржали. Дружно, сыто, как ржут чужие мужики над чужой женой.

Я стояла с блюдом в руках и слушала, как мою жизнь пересказывают в чужом падеже. Дом, который я купила до него. Фирма, где его подпись не стоит ни на одной бумаге. Баба, на паспорт которой оформлена даже рубашка, что так ладно на нём сидит.

Блюдо было горячее и оттягивало руки. Я поставила его на подоконник.

Ни слезы, ни звона посуды. Руки сами взяли счёт: он произнёс слово «моё» четыре раза. Дом, фирма, всё, баба. Четыре позиции, ни одной подтверждённой документально.

Я двадцать лет работала с чужими балансами. Этот я свела за полминуты, стоя у плиты с полотенцем через плечо. Сальдо выходило не в мою пользу, но по другой статье — не по деньгам.

По деньгам как раз всё было моё.

И вот скажите мне, что делает женщина, когда слышит такое из собственного окна? Выходит и устраивает при гостях. Или тихо плачет в полотенце. Я перебрала оба варианта, как перебирают счета к оплате, и отложила оба.

Скандал при двадцати трёх свидетелях стоит дороже, чем стоит Данила. А плакать я разучилась ещё при прошлом муже: там за слёзы тоже ничего не платили.

Из коляски завозился Артур. Я видела через двор, как Кира подошла первой, качнула, поправила пелёнку. Он затих. Дочь подняла голову, нашла меня в окне кухни и посмотрела так, будто это она тут взрослая, а я загулявшаяся.

Мне сорок четыре года. У меня трое детей, фирма, дом и муж в новой рубашке. Всё как хотела. Просто хотеть надо было аккуратнее.

Я взяла блюдо и вышла во двор. Улыбка встала на лицо сама, отработанным движением, как встаёт печать на накладную.

— Горячее! — Я поставила мясо в центр стола, и народ потянулся с вилками, благодарно и хором.

Данила приобнял меня за плечо, царственно, для публики.

— Во, мужики. Жена. Кормилица.

— Тост! — крикнули с края. — Хозяйка пусть скажет!

Я взяла свой стакан с морсом. Двор притих, только колонка бубнила из-под стола.

Двадцать три человека смотрели на меня и ждали. Муж стоял рядом, тёплый от коньяка и всеобщей любви, и крутил в пальцах мою зажигалку.

— За хозяина этого дома, — я подняла стакан выше, — с днём рождения.

Улица выпила стоя. Данила сиял.

Дом, к слову, оформлен на меня. Но тост получился красивый.

ГЛАВА 1.

Я вытащила тетрадь из учебника алгебры и записала: «Десятое июня. Ор на Тимку из-за самоката у крыльца. Обещал шлем и перчатки».

Подумала и добавила в скобках: «Не купит».

Тетрадь у меня простая, в клетку, сорок восемь листов. Живёт между уравнениями и графиками, потому что алгебру в нашем доме не открывает никто, кроме меня. Проверено: два года лежала в учебнике сторублёвка на пробу — не тронул никто.

Правила простые. Дата. Что он сделал. Чем заплатил. Три колонки, как мама учила записывать расходы, только у мамы расходы в деньгах, а у меня в другом.

Вот старые записи, для примера.

«Третье марта. Ор на Тимку из-за ботинок в коридоре, сорок минут. Назавтра кроссовки, всем троим, рассрочка».

«Семнадцатое апреля. Разбил свой телефон об стену, потому что мама спросила про наличку. Через неделю новый телефон. Себе».

«Второе мая. Обозвал Тимку при соседях. Вечером пицца с доставкой и „я же любя“».

Зачем я это пишу, не знаю. Честно, не знаю. Просто у нас в семье всё записывают. Мама расходы. Я вот это.

Утром его не было, и дом дышал.

Это сразу слышно, ещё из-под одеяла: если внизу гремит посуда и Тимка что-то рассказывает, значит, Данила на объекте с ночёвкой. Если посуда гремит, а Тимка молчит — значит, дома.

Сегодня Тимка рассказывал. Про то, что у Фёдора в гараже живёт ёж, что ежа зовут Пыхтя, что Пыхтя ест кошачий корм и что это вообще-то секрет.

— От кого секрет? — мама поставила перед ним кашу.

— От всех. Ну, кроме тебя. И Киры. И Юльки. И тёти Оксаны.

— Надёжно засекречено, — мама даже улыбнулась по-настоящему, не дежурно.

— А ежата будут? — Тимка уже стоял с ложкой наперевес.

— Будут, наверное. Пыхтя разберётся.

— Я первый узнаю. Я в комитете.

В комитете он. Комитет по ежам, два человека и Юлька. Я слушала эту государственную тайну и мазала хлеб маслом медленно-медленно, чтобы завтрак не кончался. В хорошие утра я всегда ем медленно. Про запас.

Мама у плиты слушала комитетский доклад вполуха и один раз, на слове «секрет», посмотрела на Тимку так, что я запомнила этот взгляд отдельно: без проверки, без прицела. Просто мама смотрит, как сын болтает. Такие взгляды я теперь коллекционирую. Тогда — транжирила.

Найда валялась посреди двора кверху пузом, раскинув лапы, как морская звезда. В другие дни она так не лежит. В другие дни она лежит собранно, готовая встать.

За соседским забором завыла болгарка, и Артур в манеже тут же уснул. Другие дети засыпают под колыбельные, наш под инструмент. Что выросло, то выросло.

— Мам, а можно я к Юльке? — Тимка доел и уже стоял одной ногой в коридоре. — У них батут накачали. И ёж.

— Можно. К обеду чтоб дома.

Он унёсся так, что дверь не успела скрипнуть. Летом он живёт на два двора: спит у нас, всё остальное у Фёдора с Оксаной. Там батут, там шумно по-доброму, там орут только одно слово — «обедать».

Мама допила чай стоя, взяла папку с бумагами.

— Кира, я на объект до вечера. Артура покормишь в час, смесь в холодильнике. Если что — звони.

— Знаю.

— Что знаешь?

— Всё знаю. Смесь в холодильнике, разогреть до тёплого, звонить, если что.

Мама посмотрела на меня чуть дольше, чем надо, будто хотела что-то добавить. Не добавила. Поцеловала Артура в макушку и уехала.

«Если что» у нас семейный шифр. Никто никогда не расшифровывает, что именно «что». Все и так в курсе.