Айнгеру

Какое-то время в зале висела тяжелая тишина. Леся ощущала, как потоки магии искрят между Эмилией и Тадеушем. Они безмолвно обменивались мнениями, возможно, отслеживали последствия совершенного ею проступка. Наконец снова заговорила Эмилия. И это хороший знак.

— Ты проверила, чем закончится твое вмешательство?

Она только отрицательно качнула головой.

— Вот в этом ты вся, — показательно вздыхает женщина. — Делаешь, даже не просчитывая последствий. Ведь могло получиться так, что помощь одному дроу приведет к печальным событиям в жизни сотни людей. Один — сотни. Но даже если бы только один человек пострадал…

— Один дроу-преступник, каким мог бы выйти из спецшколы Ярослав, принес бы гораздо больше бед! — неожиданно горячо воскликнула она.

— Ты не знаешь, стал бы он преступником или нет, — голос Эмилии заледенел. — Ты не просчитала последствия, не посоветовалась. Не взяла разрешение!

Леся снова опустила голову. Это всё было правдой. И слова о том, что иногда она просто знала: если не сделать чего-то сейчас, то через полчаса, когда она просчитает все последствия и получит разрешение, будет уже поздно, никто не примет в расчет. Они слишком разные. Эмилия и Тадеуш — люди, обладающие магией. Она иная.

— Зато ты знаешь, каковы последствия использования магии без разрешения. — Леся коротко кивает. — Иди в свою комнату.

Девушка тут же поднялась, зашла к себе, закрыла дверь. Села на кровать. Всё закончилось не так плохо, как могло бы. Домашний арест на неделю. Могло быть и хуже. Например, домашний арест на всё лето. Круглосуточное наблюдение Тадеуша и Эмилии. Она уже переживала такое, до сих пор мороз по коже. Неделю в спальне она потерпит. Кучу книжек прочитает. О любви, которая преодолевает все преграды.

Двадцать один год назад

Леся сидит на стульчике, мама и папа — на диване.

— Ты уже взрослая девочка, Леслава. Настала пора тебе узнать правду. На самом деле ты не наша дочь. Твои настоящие родители погибли. И мы забрали тебя себе. Поняла?

От взгляда Эмилии хочется спрятаться. Кажется, что он ранит, как бутылочное стекло.

— Да, — тихо кивает она, сжимая плечи.

— Ты можешь называть нас мама и папа или Эмилия и Тадеуш. Как тебе больше нравится. Поняла?

— Да, — снова быстрый кивок.

— С сегодняшнего дня ты идешь в садик для особенных детей. Надеюсь, ты будешь вести себя хорошо, потому что, если ты будешь баловаться, нам придется тебя наказать. Поняла?

— Да.

— Хочешь, чтобы тебя наказали?

— Нет, — Леся вздрагивает.

— Хорошо. Тогда одевайся, через пять минут жду тебя в коридоре.

Девочка сползает со стула и идет в свою комнату, где разложены ее вещи. Быстро снимает домашнее платье, натягивает колготки. Слишком поздно понимает, что надела их задом наперед, но боится опоздать, поэтому не переодевает. Может быть, Эмилия не заметит?

Она и вправду не замечает. Взгляд скользит по голове девочки, потом расческа резкими движениями рвет ей волосы.

— Ай! Ай! — кричит она, но не плачет.

Плакать нельзя. За это накажут.

Наконец короткие волосы собраны в хвостики так, что, кажется, вся голова болит, зато ничего не торчит.

В следующий раз память возвращается к ней, когда в садике никого из детей не остается. Она одна в пустой группе. Теплая мягкая рука берет ее ладошку и ведет в спальню.

— Сейчас ляжешь, — уговаривает ее ласковый голос, — а утром снова придут детки и будешь играть.

Ее кладут в постель, гасят свет и уходят, закрывая за собой дверь.

Леся лежит напротив темного окна. Где-то там светит фонарь, но она видит только темное небо и звезды.

— Мама, мамочка! — зовет она, точно зная, что зовет не Эмилию.

По щекам катятся слезы, и, кажется, впервые в жизни, она ощущает это вселенское одиночество в ночи, когда ты абсолютно, непередаваемо одна, никому не нужна. Когда о тебе никто не помнит.

В этот момент теплая рука касается волос, гладит нежно и шепчет:

— Спи!

Слезы мгновенно высыхают.

— Мама! — улыбается Леся уже во сне.

Глава 5

Даниэль всегда вставал без будильника, но еще ни разу не проспал. В этом не было магии. Он просыпался тогда, когда восстанавливал силы. Для этого требовалось пять часов, плюс-минус пятнадцать минут. В шесть он начинал работать.

Костика он все-таки пожалел, дал ему поспать до семи, хотя уже во всю готовился к новому рабочему дню.

Вчера у него состоялся важный разговор с Барамом. Даниэль даже не поленился поехать в столовую к поставщику.

Тот обрадовался Даниэлю, будто родному, усадил за столик, поставил шашлык и печеные овощи, бутылку дорого вина. Но парень не торопился пить. Как только официантка исчезла, достал контейнер с жульеном и сырниками.

Барам удивленно уставился на продукты.

— Что это? — хоть он и жил всю жизнь в России, грузинский акцент слышался отчетливо.

— Попробуй.

— Я такое не люблю, — сморщился мужчина. — Говори, что не так?

— Всё, — пожал плечами Даниэль. — Это не то, что я заказал. Не то, что мне привозили до сих пор.

— Я узнаю, кто делал, и отсыплю им пендюлей, — нахмурился Барам и тут же расслабился. — Давай лучше выпьем! — он налил в бокал вина.

— Барам, надеюсь ты понимаешь, что я бы не приехал, если бы это произошло один раз, — Даниэль смотрел спокойно, а вот хозяин столовой прятал взгляд, нервничал. И это наводило на грустные мысли.

— А чего сразу не приехал? — сказал он с обидой. — Сразу бы виновным всыпал. Чего ждал?

— Ждал, — пояснил парень, — потому что каждый ошибается. И у меня иногда не получается мороженое, а в кофе слишком много сахара могу бросить по ошибке. Но если это повторяется три-четыре раза… это уже вряд ли случайность.

— Больше не повторится! — прерывает его Барам, который чувствует себя неуютно оттого, что его отчитывает какой-то мальчишка.

Но Даниэль еще не договорил.

— Я надеюсь, — губы трогает мягкая улыбка, но вряд ли Бараму от нее легче. — Я очень надеюсь, — продолжает он, — что это ошибка твоих поваров. Что это не потому, что ты решил: раз мы друзья, то можно уже не париться так сильно с заказом. Я очень надеюсь, что мне не придется искать нового поставщика.

— Сказал же, — раздраженно заявил мужчина, — больше такого не повторится!

— Благодарю, — кивнул Даниэль.

Они все-таки съели шашлык, он даже пригубил вино, но неловкость не исчезла. Кажется, друга он потерял. Бывает.