Страница 17 из 21
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Три года назад в это время суток он не думал ни о каких заброшенных заводах, водонапорных башнях и красных конвертах. Три года назад он вообще был совершенно другим человеком - или ему так казалось.
Городской суд, третий этаж, зал заседаний номер четыре. Скучное гражданское дело о разделе какого-то склада - он тогда сидел на галёрке по совершенно постороннему поводу, дожидаясь своего собственного заседания этажом ниже, и от нечего делать разглядывал зал. И тут вошла она.
Каштановые волосы, с этой знаменитой уже "бестией" на голове вместо причёски, в тёмно-синем костюме, который сидел на ней так, будто был сшит специально для того, чтобы свести с ума случайного зрителя на галёрке. Она несла папки, что-то деловито обсуждала с коллегой, ни на кого не глядя, - и именно эта её отстранённость, эта независимость от чужих взглядов, зацепила его сильнее всего. Она не знала, что на неё смотрят. Она просто жила.
Он не мог назвать это любовью с первого взгляда - тогда, в тот момент, это было что-то другое, что-то похожее на голод, внезапно проснувшийся после долгого сна. Он вышел из суда в тот день другим человеком, и весь вечер, и всю ночь, и все следующие дни думал только об одном - как узнать её имя.
Узнать оказалось несложно. У него всегда были свои методы, свои связи, свои маленькие слабости системы, которыми грех было не воспользоваться. Ляля Дмитриевна, тогда ещё не Туманская, экономист в компании, которую в тот день представляли в суде. Двадцать два года. Не замужем. Живёт с родителями на окраине города.
Первую фотографию он сделал через неделю - случайно, вроде бы, просто гулял с телефоном в руке возле её работы, а она как раз выходила из здания, смеясь чему-то с подругой. Он потом рассматривал этот снимок так долго, что запомнил каждую чёрточку её лица наизусть, каждую морщинку от смеха у глаз.
С той фотографии всё и началось. Сначала - просто снимки, издалека, из машины, из окна кафе напротив. Потом - маршруты. Он выучил, в какое время она выходит на обед, каким путём ходит домой, в какой парикмахерской стрижётся, какую музыку слушает в машине, когда включает погромче на светофоре. Он знал про неё больше, чем знали, наверное, родные родители.
Коробка из-под обуви, в которой всё это хранилось, давно перестала вмещать содержимое, и пришлось завести вторую, а потом и антресоль целиком. Там лежали снимки, рассортированные не по датам, а по какому-то своему, одному ему понятному принципу - "Ляля смеётся", "Ляля грустит", "Ляля в дождь". Он помнил каждый из этих дней лучше, чем помнил дни рождения собственной матери.
Были там и вещи. Не украденные - он предпочитал слово "сохранённые". Заколка, которую она обронила однажды у входа в кинотеатр и не заметила пропажи, продолжая идти дальше под руку с подругой, весело болтая. Одноразовый стаканчик из-под кофе с отпечатком её помады на кромке - тот он хранил особенно бережно, в отдельном пакетике, будто улику по важному делу. Обрывок квитанции из химчистки с её именем, выпавший из сумки. Мелочи, которые никто не заметит пропажи, но которые для него были частицами её самой, растасканными по кусочкам и бережно собранными воедино в его маленьком личном музее.
По вечерам, когда особенно тяжело давалось ожидание, он доставал коробки и раскладывал всё это на столе, как пасьянс, - фотографии по годам, вещи по значимости, - и разговаривал с ней. Тихо, вслух, будто она была здесь, рядом, слушала его. Рассказывал, как прошёл день, жаловался на несправедливость мира, который отдал её другому, спрашивал совета, хотя ответы, разумеется, придумывал сам, её голосом, каким он его себе представлял - мягким, чуть насмешливым, немного капризным.
Одно время он ходил и на её работу под видом клиента - выдумывал несуществующие юридические казусы, лишь бы посидеть в приёмной, послушать, как она разговаривает по телефону за стеной, посмеяться украдкой над её манерой закатывать глаза, разбирая очередную нелепую претензию клиента. Однажды она чуть не застукала его - подняла глаза от бумаг и посмотрела прямо туда, где он сидел, - и он тогда две недели не мог спать от смеси ужаса и восторга, что она его наконец увидела. Не увидела. Просто смотрела в пространство. Но ему хватило и этого.
Он знал дату её дня рождения, размер её обуви, любимый цвет лака для ногтей, и то, что после третьего бокала вина она начинает громче смеяться, запрокидывая голову назад. Он знал, что она боится темноты сильнее, чем признаётся себе, - это он подсмотрел ещё в студенческом общежитии, куда как-то умудрился попасть под видом мастера по ремонту проводки, и увидел ночник, который она так и не убрала из комнаты даже во взрослом возрасте.
Красный цвет он выбрал не случайно. Однажды, очень давно, ещё в самом начале, он видел её в красном платье на чьей-то свадьбе - не своей, разумеется, чужой, куда он тоже как-то умудрился затесаться, представившись дальним родственником жениха. В тот вечер она танцевала, кружилась, смеялась, и красная ткань взлетала вокруг неё, как пламя. Он тогда решил - это её истинный цвет. Цвет страсти, цвет крови, цвет всего того, что он собирался ей когда-нибудь подарить.
А потом появился Бронислав Туманский.
Он помнил тот день с отвратительной ясностью - как Ляля впервые пришла на работу сияющая, рассказывая подругам о новом знакомом, красивом адвокате, который защищал их компанию в суде. Тогда внутри у него будто что-то оборвалось и одновременно затвердело, окаменело в холодную, спокойную решимость. Не его. Пока не его. Но это временно.
Три года он ждал своего часа, наблюдая, как она выходит замуж, как переезжает в квартиру мужа, как расцветает от любви и заботы - и каждый раз, видя её счастливой, он говорил себе, что просто нужно ещё немного терпения. Идеальный момент сам подскажет, когда действовать.
Идеальный момент настал в годовщину их свадьбы. Символично, не правда ли? Именно тогда, когда весь мир Ляли должен был кружиться вокруг мужа и цветов, он решил показать ей, кто на самом деле заботится о ней больше всех на свете.
Он сидел в машине неподалёку от дороги, ведущей к водонапорной башне, и глядел на маленький экран планшета, где зелёная точка - её точка - медленно приближалась к цели. Он улыбался, хотя знал, что этого никто не видит, но улыбка была искренней, широкой, почти детской.