Ничья земля

В Ил-76 кроме нас летели человек тридцать. Несколько офицеров, связисты, два военных врача, трое гражданских мужчин с одинаковыми коричневыми чемоданами и группа солдат, сопровождавшая груз. Пассажирских кресел не было. Все как обычно разместились на жёстких откидных сиденьях, а центр грузовой кабины занимали ящики и две машины под брезентом. Гуревич устроился возле иллюминатора, хотя смотреть через него было почти невозможно. Я сел рядом и поставил сумку под ноги.

— Что везём? — спросил я.

— Продукты, медикаменты, средства связи.

— А под брезентом?

— Машины.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь? Не грузи меня Серёгин, и без тебя тошно.

Двигатели заревели, заглушив разговоры. Самолёт задрожал, покатился по полосе и тяжело оторвался от земли. Москва исчезла за серыми облаками. Мы почти не разговаривали. В грузовой кабине гудело так, что приходилось кричать. Я пытался спать, прислонившись головой к холодному борту, но ремень врезался в плечо, ящики скрипели, а сиденье будто специально придумали для пыток во время допроса. Потом один из сопровождавших принёс термос и алюминиевые кружки. Чай был крепким, горячим, но пах странно. То ли термос плохо помыли после прокисшего компота, то ли чайный лист был не свежий и успел запреть. И тем не менее это был чай, причем на халяву и после второго глотка к запаху удалось привыкнуть.

— Кто мой непосредственный начальник? — спросил я, наклонившись к Гуревичу.

— Я же сказал: увидишь на месте.

— Близко знакомы?

— Близко.

— Мы вместе служили в Афганистане?

— Да.

— Морозов?

Гуревич покачал головой.

— Наумов?

Он снова покачал головой.

— Варнаков?

Полковник рассмеялся.

— Генерала Варнакова тебе в непосредственные начальники не дадут.

— Почему? Я непривередливый.

— Он тоже. Но у него другие дела.

— Тогда кто?

— Осталось немного. Переберёшь всех знакомых и обязательно угадаешь.

Я отвернулся. Вот какого спрашивается хрена? Мы уже в самолете, зачем разыгрывать из себя загадочного мудака? Пошел он, не буду больше спрашивать… Но через несколько минут Гуревич сам заговорил:

— Ты не только в Афганистане с ним служил.

— В Анголе?

— Больше ничего не скажу.

Знакомых офицеров, с которыми я пересекался и там, и там, было совсем немного. Но спрашивать дальше я не стал. Не хотелось портить себе нервы и ругаться с Гуревичем.

Летели долго. Один раз самолёт попал в болтанку. Ящики заскрипели, одна из машин качнулась на креплениях, а сидевший напротив лейтенант заметно побледнел. Я же только усмехнулся, вспоминая как я сам переживал «афганский» заход на аэродром Кабула того Ила на котором я летел в первый раз.

Ближе к посадке стало жарче. Даже сквозь металлический корпус чувствовалось, что под нами уже не московские облака. Самолёт начал снижаться, заложило уши. Гуревич молча протянул мне конфету.

— Спасибо.

— Потом вернёшь.

— Обязательно. С первой пенсии.

Колёса ударились о полосу, самолёт подпрыгнул и снова прижался к бетону. Рёв двигателей изменился. Нас потянуло вперёд на ремнях. Когда рампа опустилась, внутрь ворвался горячий сухой воздух. После прохладной Москвы казалось, что открыли дверцу печи. Пахло раскалённым бетоном, пылью и авиационным керосином.

Мы вышли последними. Этот аэродром я помнил хорошо. Дважды я улетал от сюда в Афганистан. Вокруг были те же самые выцветшие здания, бетонные стоянки и далёкие горы, висевшие над горизонтом в белёсой дымке.

Возле автобуса ждали двое военных. Один в форме с узбекскими знаками различия, второй — в старой советской полевой, без кокарды и нашивок. Они поздоровались с Гуревичем. Старший оказался подполковником из пятнадцатой бригады.

— Долетели нормально?

— Нормально, — ответил Гуревич. — Только чай у вас в самолёте опять с какой-то тухлятиной.

— Зато бесплатный.

Подполковник посмотрел на меня.

— Это Серёгин?

— Он самый.

— Помоложе, чем я думал. — Подполковник оглядел меня с ног до головы — Когда я в бригаду пришел он уже дембельнулся.

— Я тут вообще-то. — Возмутился я — И я уже устал от того, что мне все на мой возраст намекают.

— Привыкай. Здесь все бойцы твоей группы будут старше тебя.

— Орлов предупредил.

— О должности знаешь?

— Командир сводной группы.

— Правильно. Остальное объяснят в бригаде.

До Чирчика ехали около часа. За окнами тянулись знакомые поля, каналы, посёлки и придорожные рынки. На остановках толпились люди с сумками. Мимо проходили старые автобусы, «Жигули», грузовики и телеги. Вдали виднелись горы, такие чёткие, что казались ближе, чем были на самом деле.

Сам Чирчик тоже изменился, хотя не так сильно, как Москва. На административных зданиях висели узбекские флаги, названия улиц тоже поменялись. На кустарно закрашенных старых советских табличках домов криво вырезанным трафаретом на узбекской кириллице теперь красовались имена узбекских поэтов. На месте закрывающихся советских госмагазинов массово открывались частные торговые точки, палатки и коммерческие магазины. Их вывески оформлялись в типичном стиле начала девяностых: яркие, сделанные вручную на кусках пластика, фанеры или жести, нередко с орфографическими ошибками как на русском, так и на узбекском языках.

На воротах бригады тоже висел новый флаг. Табличку с названием части вообще убрали, видимо новая была пока не готова. Дежурный с рязанской рожей носил узбекские погоны, а автомат у него был советский. Он внимательно проверил наши документы, записал фамилии в журнал и только после звонка в штаб приказал открыть ворота.

За воротами всё тоже выглядело знакомо. Плац, казармы, штаб, парк техники. Даже разметка на асфальте осталась прежней. Но на штабе сняли советский герб, а поверх старого лозунга натянули полотнище с надписью на узбекском языке. Те военнослужащие, которых я видел из окна автобуса тоже выглядели сборной солянкой. У всех была советская форма, но знаки различия пестрили в глазах. Узбекские, российские, советские…

— Как они здесь друг друга различают? — спросил я.

— Не спрашивай… — буркнул Гуревич и отвернулся к окну.

Нас поселили в офицерском общежитии. Мне досталась небольшая комната на втором этаже, в которой стояли две кровати, шкаф и стол. На одной кровати лежал свёрнутый матрас, вторую занимали чужие вещи.

— Сосед есть?

Сопровождавший нас прапорщик заглянул в список.