Ничья земля

Глава 8

В половине восьмого я пришёл на полигон и обнаружил возле пулемётного городка не одного Лобанова, а почти всю его группу. Сам майор лежал за ПКМ, Суровцев устроился рядом, ещё трое стояли чуть поодаль и делали вид, что оказались здесь совершенно случайно.

— Я приглашал одного человека, — сказал я.

— Мы ему не доверяем, — объяснил Суровцев. — Вдруг он неправильно поймёт.

— А вы, значит, поймёте правильно?

— Нас больше. Общими усилиями разберёмся.

Лобанов поднял голову от прицела.

— Товарищ старший лейтенант, вы обещали.

— Обещал. Только сначала ответьте, почему выбрали именно это место.

— Хороший сектор обстрела. Видно дорогу, край леса и подход к мосту.

— Вас тоже отовсюду видно. Через минуту после первой очереди сюда прилетит всё, что есть у противника.

— Позиция учебная.

— Пулям об этом не сообщат.

Раньше майор обязательно начал бы спорить. Теперь промолчал, ещё раз посмотрел вперёд и медленно отполз от пулемёта.

— Куда бы вы легли?

— Я бы сюда вообще не ложился.

— Почему?

— Потому что вы опять ищете место, откуда удобно стрелять. А нужно искать такое, откуда можно выполнить задачу и остаться в живых. Желательно эти два мероприятия совместить.

Я отвёл их метров на тридцать в сторону, показал низину за насыпью, откуда просматривалась не вся дорога, а только нужный участок. Стрелять отсюда было не так удобно, зато со стороны противника позицию почти полностью закрывали кусты и складка местности. В двадцати шагах начинался неглубокий овраг, по которому расчёт мог сменить точку или уйти. Лобанов лёг, приложился к прикладу и долго смотрел через прицел.

— Мост не вижу.

— А зачем он вам?

— Чтобы контролировать.

— Задание у вас какое?

— Не допустить выхода противника с южной окраины посёлка по дороге в направлении высоты сто двенадцать.

— Вот дорога. Вот участок, который нужно перекрыть. На мост поставите наблюдателя. Если захотите увидеть сразу всё поле боя, заберитесь на крышу. Правда, проживёте там недолго.

— Теперь понятно, — признал Лобанов.

Мы провозились до самого начала общих занятий. К девяти подошёл Кравченко, постоял в стороне, послушал и не вмешивался. Только когда группа ушла менять позицию, подозвал меня.

— Они действительно стали лучше соображать или мне кажется?

— Просто перестали спорить по каждому поводу.

— Одно другому не мешает.

— Иногда мешает. Пока человек спорит, он хотя бы думает. А сейчас они могут начать принимать за истину любую глупость, которую я скажу.

— Не преувеличивай. До такого уважения ты ещё не дорос.

К обеду о вчерашнем вечере знала вся часть. Откуда сведения успели попасть к солдатам срочной службы, поварам, водителям и даже к двум гражданским женщинам из прачечной, оставалось загадкой. Скорее всего, никаких специальных усилий для этого не потребовалось. В закрытой части новости распространялись не хуже, чем в обычной деревне, только обсуждали их тише.

В столовой при моём появлении разговоры не прекращались, но становились заметно осторожнее. Дежурный повар положил мне двойную порцию мяса. Я посмотрел на тарелку, потом на него.

— Это что?

— От души, товарищ старший лейтенант.

— Забери половину.

— Почему?

— Потому что я столько попросту не сем.

За соседним столом засмеялись, напряжение немного спало. К вечеру на меня уже не глазели открыто. Через неделю привыкли. Звезды и кубинского ордена я больше не надевал, парадный китель снова висел в шкафу, а на повседневной форме остались обычные планки. Однако прежнего отношения уже не было.

Лобанов действительно перестал создавать проблемы. На занятиях он задавал вопросы, иногда спорил, но теперь обсуждал не мой возраст и опыт, а предмет. Остальные постепенно последовали его примеру. Молодым старшим лейтенантом я для них быть не перестал, зато они наконец признали, что за моей спиной имелось что-то посерьёзнее нескольких месяцев преподавательской работы.

Мне от этого стало проще и одновременно тяжелее. Раньше ошибку можно было исправить, выслушав ехидное замечание Кравченко. Теперь слушатели часто принимали мои слова без проверки. Приходилось тщательнее готовить каждое занятие, по нескольку раз перечитывать наставления и спорить с другими преподавателями уже самому.

Зима прошла быстро. Я продолжал вести огневую подготовку, пулемётный курс и помогал Кравченко на специальной тактике. Постепенно он начал отдавать мне занятия целиком. Сначала простые: выбор маршрута, наблюдение, устройство засады, отход после выполнения задачи. Потом появились ночные выходы, работа в населённом пункте и освобождение заложников.

Именно в городе мне ещё недавно не хватало знаний больше всего. К весне ситуация изменилась. Я не только запомнил схемы, но начал понимать их смысл, а потом перестраивать занятия под собственный опыт. Не всегда удачно. Иногда после разбора Кравченко молча зачёркивал половину моего плана и писал сверху: «Противник тоже умеет думать».

Один раз он вернул лист полностью.

— Что не так?

— Всё.

— Очень содержательное замечание.

— Ты опять придумал операцию, в которой группа обязана выполнить задачу только потому, что ты так решил. Противник сидит на месте, часовые смотрят в удобную для тебя сторону, машина приходит точно по расписанию, а дождь начинается в нужную минуту.

— По вводной машина ходит каждые два часа.

— По вводной. А водитель вчера напился, сегодня у него сломался стартер. Что будешь делать?

— Ждать следующую.

— А если объект через час уедет?

— Тогда перехватывать на маршруте.

— Вот это и впиши. Основной вариант, запасной и действия при изменении обстановки. Ты ведь сам так работал. Почему на бумаге противник у тебя внезапно становится идиотом?

Я переделывал. Постепенно красных пометок становилось меньше. В марте Кравченко впервые утвердил мой план без единого исправления. Я даже перевернул последний лист, решив, что замечания написаны с обратной стороны.

— Что ищешь? — спросил он.

— Ничего.

— Врёшь.

— Исправления.

— Нет их.

— Совсем? Ни одной ошибки?

— Хочешь, найду?

— Не надо.

— Тогда иди и не мешай работать.