Ничья земля

Глава 7

В общежитие я вернулся раньше остальных. На этаже было тихо. Я запер дверь, открыл шкаф и достал чехол с парадным кителем. Форму мне подгоняли ещё в Москве, перед отправкой на курсы. С тех пор китель ни разу не надевался и успел помяться на плечах. Пришлось достать утюг, который я одолжил у дежурного, накрыть ткань влажным полотенцем и осторожно разгладить складки.

Ордена и медали уже были прикреплены к кителю, я прикрепил Звезду над ними и надел китель. В плечах он стал немного теснее, но в целом сидел нормально. Разве что левую сторону ощутимо тянуло вниз.

В дверь постучали. Я быстро снял китель, повесил его на плечики и закрыл шкаф.

— Сейчас открою!

Вошёл Сафонов. В руке он держал видеокассету.

— Сегодня смотреть будем?

— Нет.

— Почему?

— Вечером клуб.

— После клуба.

— Завтра занятия, а когда нас распустят одному Седых известно. Нужно хоть немного поспать.

Сафонов ничего не ответил, а прошёл к столу, положил кассету рядом с телевизором и принюхался.

— У тебя чем пахнет?

— Утюгом.

— Что гладил?

— Парадную форму.

— Я свою вообще не трогал. Вроде чистая.

Сафонов открыл было шкаф, но я успел перехватить дверцу.

— Ты что там ищешь?

— Вешалку. У меня сломалась.

— В своей комнате ищи.

— Жалко, что ли?

— Жалко.

Он с подозрением посмотрел на меня.

— Ты там водку прячешь?

— Золото, брильянты.

— Понятно с тобой всё. Жмот.

Сафонов забрал кассету и ушёл. Я закрыл дверь на ключ, снова достал китель и закончил приводить его в порядок. Потом завернул его в чехол и повесил обратно.

До обеда я успел принять душ, почистить сапоги и даже подстричь ногти. Заняться всё равно было нечем, а сидеть и думать о вечере не хотелось.

В столовой никто ни о чём не догадывался. За соседним столом слушатели спорили, обязательно ли надевать медали или можно обойтись орденскими планками. Лобанов считал, что Седых ясно сказал «при наградах», Суровцев утверждал, что парадная форма с планками тоже не является нарушением.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился он ко мне. — Вы как пойдёте?

— В форме.

— С медалями или с планками?

— Увидите.

— Военная тайна?

— Почти.

— Да у него их попросту нет, чего ты к нему пристал? — Хмыкнул Лобанов.

Я ничего не ответил. Зачем? Вечером за меня наглому майору ответит моя парадка.

После обеда занятия отменили и все разошлись переодеваться. Я вернулся в комнату, запер дверь и просто тупо лежал на кровати до того время, когда нужно было выходить. Ко мне никто не приходил, все были заняты своими делами. Из коридора доносились голоса, хлопали дверцы шкафов, кто-то искал щётку для обуви, а Сафонов громко ругался, обнаружив пятно на парадных брюках.

В шесть тридцать я встал, надел белую рубашку, галстук, китель и ещё раз осмотрел себя в зеркале. Снять Звезду хотелось до последнего. Никто бы не заметил её отсутствия, кроме Седых. Но полковник прямо сказал, что это приказ. Сверху я надел и застегнул шинель. Теперь наград не было видно. Из комнаты вышел без четверти семь. В коридоре уже ждали Кравченко, Журавлёв и несколько слушателей.

— Наконец-то, — сказал Сафонов. — Мы думали, ты там ещё и лицо гладишь.

— Не помогло бы.

— Это точно, — согласился Журавлёв.

Он ничего не заметил. Шинель была застёгнута до самого верха, и из-под неё виднелись только ворот рубашки и галстук.

До клуба шли всей компанией. Снег, выпавший утром, днём растаял, а к вечеру дорогу прихватило морозом. Под ногами хрустела тонкая корка льда. Сафонов дважды поскользнулся, и долго ругался, веселя всех вокруг.

Возле клуба горели два фонаря. У входа курили офицеры, внутри играла музыка. Из зала тянуло едой, табаком и свежей краской — перед праздником сцену зачем-то покрасили, и теперь в клубе пахло как в мастерской.

В гардеробе образовалась очередь. Первым разделся Журавлёв, за ним Кравченко. Я стоял немного в стороне, надеясь пройти последним.

— Серёгин, ты уснул? — обернулся Сафонов.

— Шинель расстёгиваю.

— Там пуговиц всего пять штук.

Отступать дальше было некуда. Я расстегнул шинель и снял её, повесив на крючок вешалки.

Первым из офицеров повернулся Сафонов. Он открыл рот, но ничего не сказал. Потом награды заметил Журавлёв. Его взгляд прошёл по трём Красным Звездам, остановился на Золотой Звезде и вернулся к моему лицу. В гардеробе стало тихо. Только музыка продолжала играть за закрытыми дверями зала.

— Это… — начал Сафонов и осёкся.

— Шинель повесь, — сказал я ему. — Так и будешь её в руках держать?

Кравченко медленно подошёл ближе. Я впервые видел, чтобы он не сразу нашёл, что сказать. Обычно ответ у него появлялся ещё до того, как человек закончит вопрос.

— Серёгин, — наконец произнёс он. — Это что?

Я посмотрел на Звезду.

— Награда.

— Я вижу, что не значок ГТО.

Журавлёв тоже подошёл. Несколько секунд рассматривал китель, словно проверял правильность размещения наград.

— Золотая Звезда настоящая? — спросил Сафонов.

— Нет, шоколадная.

Он не улыбнулся.

— Ты Герой Советского Союза?

— Получается, да.

— А почему молчал?

— Потому что не собирался рассказывать.

В гардероб входили новые люди, останавливались и тоже замолкали. Новость расходилась без единого слова: каждый следующий видел лица стоящих впереди, переводил взгляд на меня и понимал причину.

Лобанов появился одним из последних. Снял шинель и сначала не понял, почему возле входа собралась толпа. Потом увидел меня. Лицо у него изменилось. Он не спросил ничего. Только посмотрел на Звезду, на ордена, ряд планок за ранения и молча отвернулся. Кравченко первым пришёл в себя.

— Хватит проход перекрывать, — сказал он. — В зале нас ждут.

— Товарищ подполковник… — начал Сафонов.

— Потом. Все вопросы потом.

Он повернулся ко мне.

— Седых знает?

— Знает.

— Давно?

— С первого дня.

— А я, значит, не должен был знать?

— Не должны.

В его голосе появилась привычная сухость:

— Объяснишь?

— Не я решал.

— Понятно.

Мы вошли в зал. Там уже собрались почти все. У сцены стояли длинные столы с закусками и бутылками. На стене висело красное полотнище, поверх него — эмблема военной разведки и простая надпись: «С праздником, товарищи!»