Ничья земля

Глава 5

За первую неделю утренний интерес не пропал. Правда, уже к среде к нему добавилась усталость, а к пятнице — желание найти человека, который составлял расписание, и задать ему несколько вопросов. Желательно вечером, в тёмном месте и без свидетелей.

Занятия начинались в восемь, но больше чем до половины седьмого я всё равно не спал. Сначала будил соседский будильник, потом организм привык и начал поднимать меня сам. После завтрака мы уходили либо на стрельбище, либо в тактический городок, либо на полосу. В обед возвращались в расположение, ели, меняли промокшую форму на такую же промокшую, но чуть менее грязную, и снова ехали на занятия. Два вечера заняла теория, ещё один — разбор пройденных упражнений. В четверг слушателей подняли по тревоге в половине второго ночи и вывезли в лес.

Меня тоже подняли, хотя в списке группы я не значился. Дежурный постучал в дверь, не дожидаясь ответа, открыл и включил свет.

— Старший лейтенант Серёгин?

— Если никто за ночь не занял мою кровать, то я. — Я щурился от яркого света и видел дежурного смутно.

— Через десять минут у штаба. Полевая форма, снаряжение по списку.

— Какому списку?

Он положил на кровать листок.

— Вот этому.

— Оружие?

— Получите на месте.

Я посмотрел на часы.

— А завтрак?

— После выполнения задачи.

— Понятно. То есть никогда.

Дежурный даже не улыбнулся.

— Через девять минут у штаба.

На этот раз группа работала в посёлке. Учебном, конечно. Два десятка старых домов, магазин, котельная, школа и несколько улиц, построенных на полигоне специально для занятий. Часть зданий была настоящей, из кирпича и брёвен, часть представляла собой одни фасады из досок с пустыми коробками внутри.

По вводной в одном из домов удерживали троих заложников. Противников предположительно четверо, оружие — автоматы и охотничье ружьё. Требовалось провести разведку, установить точное место, скрытно подойти и освободить людей.

В Афгане мы тоже входили в кишлаки, зачищали дома, брали пленных, иногда вытаскивали кого-нибудь из-под носа у духов. Только никто не называл это освобождением заложников и не строил вокруг целую науку. Обычно всё сводилось к тому, чтобы побольше узнать, подойти незаметно, ударить быстро и не получить в группе убитых и раненых. Здесь же разбирали сектора наблюдения, порядок эвакуации, переговоры, устройство зданий, поведение людей внутри, даже то, как отличить заложника от преступника, если оружие уже брошено и все лежат на полу. На словах казалось просто. На деле выяснилось, что я об этом почти ничего не знаю.

Группа правильно нашла дом, правильно выставила наблюдение и даже сумела определить число людей внутри. Потом всё пошло наперекосяк. Один «заложник» попытался выбраться через окно, охранник выстрелил, штурм начали раньше времени. Двое вошли через дверь, ещё двое — через окно. В тесном коридоре они едва не перестреляли друг друга, преступник прикрылся заложником, которого благополучно грохнули, а ещё один спрятался в чулане и «ранил» офицера уже после того, как дом посчитали захваченным.

Я смотрел за происходящим через оконный проём соседнего здания вместе с Журавлёвым. Сегодня я был просто наблюдателем. Когда всё закончилось, он спросил:

— Ну?

— Бардак.

— Это я и без тебя вижу. Где ошибка?

— Торопились.

— Ещё?

— Вошли одновременно с двух сторон, не согласовав сектора.

— Ещё?

Я подумал.

— Чулан не проверили.

— Это уже следствие.

— Тогда не знаю.

Журавлёв кивнул на дом.

— Они не управляли обстановкой внутри. Вошли и начали реагировать на то, что видят. Кто побежал — за тем побежали. Кто закричал — на того повернулись. Кто выстрелил — туда все стволы. А людей в комнате семь, места мало, видимость плохая. Если просто реагировать, противник всегда будет на полшага впереди.

— И что надо было делать?

— Вот завтра и узнаешь, на разборе.

На следующий день нас почти четыре часа гоняли по одному дому. Без стрельбы. Вход, остановка, осмотр углов, распределение людей, команды, перемещение гражданских, передача задержанных. Потом поменяли двери местами, загородили коридор шкафом и добавили лестницу на второй этаж. После обеда пустили дым. К вечеру я начал понимать, почему человек, умеющий нормально воевать в горах или в лесу, в обычной квартире может за несколько секунд потерять половину группы.

В городе расстояния измерялись не сотнями метров, а шагами. Противник появлялся не за камнем и не на гребне, а в дверном проёме, за занавеской или под столом. Стрелять приходилось почти в упор, но не всегда можно было стрелять вообще. За тонкой стеной могли находиться свои, за целью — обычные люди, а сам противник мог выглядеть как испуганный заложник. Короче я учился всему у старших товарищей, и уже не считал себя крутым спецназовцем, способным свернуть горы. Или не горы, а дома и даже тяжелые советские шкафы. В горах то как раз я себя хорошо чувствовал, а вот в городе плавал как… цветок в прорубе.

Особенно плохо у меня было с пистолетом. Журавлёв не обманул и на второй день выдал мне ПМ. На обычных стрельбах я ещё держался. С двадцати пяти метров попадал в мишень, с пятнадцати — даже в круг, куда требовалось. Но как только начались перемещения, развороты и стрельба после физической нагрузки, результат сразу пополз вниз. После первой серии Журавлёв подтянул мишень и некоторое время её рассматривал.

— Ты куда целился?

— В центр.

— А почему попал везде кроме центра?

— Пистолет такой.

— Пистолет нормальный.

— Тогда патроны.

— Тоже нормальные.

— Значит, мишень дёргалась.

Он повернул ко мне лист. Из восьми выстрелов два легли рядом, но не в центр, три ушли влево вниз, ещё три разбросало по краям корпуса.

— Спуск дёргаешь. Перед выстрелом кисть напрягаешь. И рукоятку держишь так, будто боишься, что пистолет убежит.

— Не люблю я их. Мне проще с автоматом.

— Всем проще, но и с пистолета надо нормально стрелять.

К концу недели заметного чуда не произошло. Из ПМ я всё ещё стрелял хуже большинства слушателей, зато перестал позориться. Журавлёв заставлял работать медленно, каждый раз полностью выжимать свободный ход и удерживать прицел после выстрела. Скорость упала, попадания собрались ближе к центру.